Кажется, свободы-то Бердяев больше всего и боится. Маска свободы, которую он увидел, соблазняет его. Ему уже думается, что всякая человеческая свобода на земле -- только маска, а под ней -- темное лицо...
Но что же такое, однако, "все эти идеи" -- революции, свободы, равенства, демократии, -- не по Бердяеву, не для соблазненных, а для религиозного сознания?
Начнем и мы с революции.
В истинном значении слова, революцией следует называть не то, что мы обыкновенно называем, но революционный момент. В нем (т. е. именно в "революции") Божий дух свободы соединяется на миг с земною плотью. Говорю на "миг", но и миг -- измеренье времени, а революция, в религиозном понятии, этого измеренья не имеет: она один из прорывов Вневременного во Временное. Личность знает эти прорывы в созерцаньи и в любви; общность человеческая -- в свободе. Дух свободы такой же Божий, как и дух любви.
Революция не имеет дленья (la durée, по Бергсону), и когда мы говорим о "революции" -- мы говорим, в сущности, о временах, окружающих этот миг; о времени "послереволюционном", о революционных "эпохах"... Отсюда и споры, когда именно, какая революция кончилась. Споры неразрешимые, ибо революция есть реальное, но неуследимое мгновенье.
Конечно, мы не можем, находясь во времени, мыслить иначе, как условно. И если я указываю на революцию как на момент "прорыва" -- то лишь для того, чтобы раз навсегда отстранить от нее упреки, подобные бердяевским. Да, революция не "духовна", но потому, что она, в высшей точке своей, "духовно-телесна". Да, она и не "динамична" в обыкновенном понятии, но потому, что она -- взлет, крайняя динамика.
Я отнюдь не отрицаю факта, что послереволюционное время всегда было ужасно; я соглашаюсь с Бердяевым: конкретный смрад русских послереволюционных годов превзошел все, что мы знаем о таких годах в истории. Я соглашаюсь далее, что в этом смраде повинны мы все, не одинаково -- но равно, каждый в меру самого себя. И начав считать чужие вины (по-моему -- практичнее заниматься своей), мы, пожалуй, найдем, что на Бердяеве лежит вина куда тяжелее, чем на "свободолюбцах", "народолюбцах", "русских просветителях, радикалах, критиках", на всей, им уничтожаемой, русской интеллигенции. Вина, всегда, -- по степени сознания. Если степень сознания у русской интеллигенции была ниже, чем у него, Бердяева (а он сам это говорит), то не могу ли я ему напомнить слова, очень к нему, в данном случае, относящиеся: "Кто не видит, тот не имеет греха; а так как вы говорите, что видите, то грех остается на вас".
Мне стоит больших усилий высвободить ясное положение из обличительного бердяевского многословия: откровенно сознаюсь, что постоянно в нем вязну. Резюмируем, однако: злая воля русской "безблагодатной" интеллигенции стремилась к революции -- для революции, к революции -- религии, и эта революция погубила Россию. Так утверждает Бердяев.
Но я утверждаю, что революционный момент (настоящая "революция"), при всей полноте, никогда не бывает самодовлеющим. Революция самодовлеющая, "революция для революции", "революция -- религия" -- есть в лучшем случае абсурд, в худшем -- безумие, так же как "свобода: и свобода -- лишь от чего-нибудь, для чего-нибудь.
Революция, действительно, есть "окончание старой жизни", но окончание для начала новой. Создает ли революция новую жизнь? Нет, ибо новая жизнь, опять не совершенная, строится во времени, а революция не имеет дления. Но для создания новой жизни революция есть начальное условие -- как бы раскрытие дверей в эту жизнь. Лучшую или худшую -- другой вопрос. Лучшую или худшую -- это зависит уж не от революции, а от строителей, т. е. от людей послереволюционного времени; главным образом от их осознания пережитого момента и сознания громадной опасности периода, непосредственно за революцией следующего.