Очень много у нас говорят теперь о "молодежи". Много а может быть, и слишком мало. Болтают скорее, а не говорят. Перед литературной молодежью -- то преклоняются, то ее осмеивают. Факт, что дети нашего времени внезапно, не по летам, не по годам, -- выросли, не только в литературе, но и во всей жизни, этот факт или не замечают, или его пугаются, кричат, бранятся и с перепугу клевещут. Отцы, впрочем, чрезвычайно склонны бояться своих детей: трудно им вглядеться тут объективно, судить беспристрастно. А между тем вглядываться необходимо. Когда происходит общий перелом жизни, одна из самых острых его точек в полосе юности. Кто они, какие они, эти сразу выросшие, среди обломков нашего быта, дети? Чего они хотят, какие вопросы их стали мучить, чем они страдают -- и страдают ли? И смогут ли они жить, совершенно оторвавшись от прошлого, одни, между собой, своим собственным лагерем, враждебным лагерю отцов?

В том-то вся и трудность, что надо бы раньше всего разбить эту взаимную враждебность, -- а ее, кажется, разбить нельзя. Для этого надо было бы отцам отказаться от своей "отцовской" психологии, а детям -- от их детской. А это глубокий и общий переворот, и не достигается единичным усилием разума. Здесь замешано начало внеразумное, родовое, начало стихийное и безличное. Дана именно безличность взаимных отношений, тогда как только отношения личные могут привести к пониманию друг друга. Спросите любого отца по совести (сейчас я говорю о родных отцах и детях), разве для него сын -- личность, хотя бы только становящаяся? Нет, но прежде всего сын, и чаще всего только сын. Отец может, притворяясь равным (с педагогической целью) -- учить сына, но согласится ли он, что сын кое-что лучше знает, дальше видит и может поучить его? О, никогда. Отцы упрямы, независимо от их типа, т. е. не соглашаются ли они, запугивая, или не соглашаются запуганно, как старик Базаров у Тургенева [Имеется в виду роман И. С. Тургенева "Отцы и дети" (1862) и его главный герой.]. В обоих случаях они ничего от сыновей не принимают и ничего не понимают.

Таковы родные отцы. Но разве у человека, имеющего психологию отца по отношению к своим детям, не вырабатывается эта отцовская психология и к детям вообще, к юности, к следующему поколению? Непременно вырабатывается. Конечно, и "детская" психология не лучше; ведь и она равно безлична. Виноваты ли в ней "отцы" -- трудно сказать. Кто виноват? Да и есть ли тут вообще чья-нибудь вина? Не знаю. Я только исследую факт, -- несомненный, -- и его причины.

Плохо, что обе стороны винят друг друга. Уж лучше бы им молча разойтись. Но молча уходят скорее дети, они свободнее, да и молодой самоуверенности, иногда опрометчивой, у них больше. Отцы, в бессильном раздражении, в искренней любви своей, может быть, -- или отвертываются, или преувеличивают "ужасы" новых взглядов молодежи.

Грубость статьи Меньшикова "Зеленая опасность" беспримерна. Но на то он и Меньшиков -- единственный в своем роде. Однако элемент... не то что грубости, а негодующего страха перед иными "направлениями" молодежи, страха, сквозящего и у Меньшикова, встречается повсюду. Страх этот не безоснователен... но бесплоден. Никакая педагогия, никакое внушение, напоминание о "вечных, привычных нравственных законах" не убедит члена общества "Огарков" (если такое существует) ["Огарки" (1906) -- так назывались молодые герои одноименной повести С. Г. Скитальца, "люмпены", талантливые выходцы из народа.] и не приведет его кающегося на грудь отца. По признанию самих "детей", проповеди кончались лишь тем, о отец кричал: "Дальтонист! Нравственный урод!" и хлопал дверью. Напрасно только дети жалуются на это, ставят отцам в вину: "сердится, не хочет спокойно рассудить, понять"... Не не хочет, а не может. И так оно и должно быть. О половой морали, например (а это самый острый вопрос) -- сыну с отцом говорить не то, что "безнравственно", а просто невозможно; противно это самой природе человеческой, ее тончайшим внутренним ощущениям.

Один из наших глубоких "плотовидцев", проникновенный учитель свойств рода и пола, В. Розанов, замечает где-то, что родовое чувство -- тоже чувство половое, и оно всегда обращено вперед, никогда назад. Волны рода не текут вспять. Пол сына, личный, должен быть отвращен от отца, сокрыт от него, так же как и отцовский -- от сына. от него, так же как и отцовский -- от сына. Сын и отец не могут беседовать о вопросах пола и половой этики, как равные, не могут тут встречаться лицом к лицу: между ними уж есть пол, -- и пол определенный, законченный, безличный: родовая связь. Скрепляя их -- она вместе с тем устанавливает между ними непереступное расстояние, утверждает их взаимное положение -- на близких, но разных ступенях лестницы.

О всяких обществах "Огарков", "Лови момент" и других -- много, конечно, напутано, наплутано и навыдумано: тут опять отцовский страх, а у страха всегда глаза велики. Но несомненно, что перелом какой-то совершается, что молодость наших дней, в громадном большинства своем, ищет новых устоев внутренней жизни; а их нельзя искать без коренного пересмотра старых.

Опасны эти пересмотры... о, да. Но неизбежны, необходимы и желанны. Для молодежи они тем опаснее, чем больше она предоставлена самой себе, чем безнадежнее она порывает свою связь с прошлым. А она иногда ее порывает всю, отчаявшись сговориться с "отцами"... Да зачем с ними сговариваться? Учить отцы ничему не могут, в некоторых вопросах нравственности даже и не должны, -- но учиться у отцов, на отцах -- должно и можно. "Я не пролетарий, -- говорит Бердяев в своей последней книге, -- я дорожу наследством моих предков, наследством истории". Человек, вступающий в жизнь и принципиально отказывающийся от этого наследства, заранее, без пересмотра, решающий, что там нет ничего для него годного, -- такой человек дальше "пролетарства" в самом дурном смысле, даже босячества, внутреннего хулиганства, -- не пойдет. Пусть он и силен, пусть гениален, -- не пойдет. Он без корней, и никакой новой жизни ему не создать, да пожалуй и старой, как следует, не разрушить.

Разрыв с отцами -- еще вовсе не отказ от "прошлого", и даже отнюдь не разрыв непременно со всем предыдущим поколением. Молодежь не может и не должна отказываться от живого общения со своими современниками только потому, что они их старше; нельзя запираться в себе. Ведь иначе выходило бы, что определение личности -- ее возраст или что вообще никакой "личности" нет, а есть особые породы людские, одна до 20--24 лет, другая -- свыше. Психология "отцов" -- не всеобщая психология людей, проживших известное количество лет на свете. Так же, как и "детская"; чем ярче личность -- тем слабее в ней чувство родовое. Кроме того, мне иногда кажется, что между "отцами" и "детьми" всегда стоит, на самом переломе, какое-то третье поколение. Это люди промежуточной ступени, люди свободные от обоих родовых психологии, не "отцы" и не "дети", но одинаково видящие и тех и других. Они есть и в литературе наших дней. (Как первый попавшийся пример -- приведу Ф. Сологуба.) Ведь литература -- кусок все той же, сложной, жизни. Если это "третье" поколение гораздо ближе к "детям", чем к отцам, то потому, что с "отцами" вообще нечего делать, нечем вместе заниматься: они неподвижны, имеют что имеют, у них можно только брать, а сами они ни с кем уже не идут.

Моя тема шире литературы. Меня сейчас занимает духовная жизнь общей массы молодежи, а не одно отражение ее в искусстве, не художественное творчество талантливых представителей юного поколения. Большинство не пишет, не печатает, не имеет определенного таланта, -- а ведь живут же они как-то, и умирают, и есть же между ними общность вопросов, к разрешению которых они как-то стремятся, мучаются; может быть, с одинаково новой остротой встают перед ними эти вопросы, и чувствуется одинаковая потребность разрушать их сызнова, по иному, не по-отцовски, а по-своему...