Литература -- лишь одна из областей для исследования. Она помогает исследованию, но... надо выбирать из нее вещи наименее литературные: они ценнее. Они ближе к жизни. Они -- почти человеческие документы, а это-то в Данном случав нам и важно. Блок, даже Городецкий, их сборники стихов -- характерны в своем роде, но сейчас нам не нужны. У Городецкого, помимо таланта, столько еще чистой литературщины, что до него и не доберешься. На нем осела вся копоть петербургской литературной среды. Леонид Андреев -- и тот для данного случая интереснее. Хотя он, в общем, сильно отстал от наиболее острых переживаний молодежи, -- но имеет с нею фактическую связь, и его "художественные" произведения, благодаря их оголенности от литературы, их откровенной, естественной неискусности -- интереснее, документальнее Блоков и Вячеславов Ивановых. А еще интереснее -- там и сям разбросанные отрывки подлинных "рефератов" молодежи, беспомощные, "понедельничные" статейки в "Руси", иногда неумело оправленные в литературную форму рассказа, револьвер, через полчаса застрелится. Убивать ему себя, по самому ходу переживаний, нет никакой логической нужды; но и это дышит жизненной, непоследовательной правдой: так именно бывает, но так не сочиняют.
Здесь же, кстати, упомянем -- хотя это и кажется странным, -- о последней повести Л. Андреева -- "Тьма". Как ни "сочиняет" этот очень способный литератор -- его "документальность" перевешивает его талант. Сочинительство, правда, лишает героев Андреева полной реальности бытия. Мы не верим, что террорист сидит где-нибудь в публичном доме, и напротив верим, что сейчас "друг" застреливается, а юный "антихрист" кричит извозчику: "Вези меня к девкам!" Но голое, психологическое касанье к вопросу -- у Андреева очень верное, и опять к тому же вопросу "о себе", о том, "что я такое" и "что мне с собой делать". Хороший я? Плохой я? Каким мне быть? Хорошим или плохим?
Андреев, конечно, запутался в собственных сетях с первого шага: он не знает, ни что зовет хорошим, ни что плохим; взяв эти понятия очень легкомысленно -- он решает, что хорошим можно быть, став плохим. Но ведь нам неинтересны его решения.
Острота переживаний вопроса "о личности" неизбежно толкает к столь же острой постановке и следующего вопроса: о поле. "Я" осложняется; "я" встречается с "ты". Загадка о внутреннем смысле половой любви и половых отношений может приобрести громадную важность. И мы видим, какое значение имеет этот вопрос в глазах молодежи. О вопросе третьем и последнем, -- общественном, -- и говорить нечего. Слишком врезался он в нашу жизнь, слишком ясно для всех, что он-то уж не обходится стороною.
Если бы это были одни разговоры, если б сущность вопросов (да и самого времени нашего) была такова, что все сводилось бы к одним философским размышлениям и определениям -- дело бы, конечно, обстояло иначе. Но это не одни разговоры. Определение "что я такое" тотчас же тянет за собою другой вопросе: "что мне делать", то есть вопрос морали, жизненного действия, поведения. Тройственная мораль: личная, половая и общественная -- немедленно вступает в свои права. Жизнь стучится в двери кабинета, и волей-неволей каждый "философствующий" -- не философствует отвлеченно.
"Мы не хотим ничего принимать без проверки", -- заявляет молодежь. И это очень хорошо, если только это револьвер, через полчаса застрелится. Убивать ему себя, по самому ходу переживаний, нет никакой логической нужды; но и это дышит жизненной, непоследовательной правдой: так именно бывает, но так не сочиняют.
Здесь же, кстати, упомянем -- хотя это и кажется стран-ным, -- о последней повести Л. Андреева -- "Тьма". Как ни "сочиняет" этот очень способный литератор -- его "докумен-тальность" перевешивает его талант. Сочинительство, правда, лишает героев Андреева полной реальности бытия. Мы не верим, что террорист сидит где-нибудь в публичном доме, и напротив верим, что сейчас "друг" застреливается, а юный "антихрист" кричит извозчику: "Вези меня к девкам!" Но голое, психологическое касанье к вопросу -- у Андреева очень верное, и опять к тому же вопросу "о себе", о том, "что я такое" и "что мне с собой делать". Хороший я? Плохой я? Каким мне быть? Хорошим или плохим?
Андреев, конечно, запутался в собственных сетях с пер-вого шага: он не знает, ни что зовет хорошим, ни что плохим; взяв эти понятия очень легкомысленно -- он решает, что хорошим можно быть, став плохим. Но ведь нам неин-тересны его решения.
Острота переживаний вопроса "о личности" неизбежно толкает к столь же острой постановке и следующего вопроса: о поле. "Я" осложняется; "я" встречается с "ты". Загадка о внутреннем смысле половой любви и половых отношений может приобрести громадную важность. И мы видим, какое значение имеет этот вопрос в глазах молодежи. О вопросе третьем и последнем, -- общественном, -- и говорить нечего. Слишком врезался он в нашу жизнь, слишком ясно для всех, что он-то уж не обходится стороною.
Если бы это были одни разговоры, если б сущность вопросов (да и самого времени нашего) была такова, что все сводилось бы к одним философским размышлениям и оп-ределениям -- дело бы, конечно, обстояло иначе. Но это не одни разговоры. Определение "что я такое" тотчас же тянет за собою другой вопросе: "что мне делать", то есть вопрос морали, жизненного действия, поведения. Тройственная мораль: личная, половая и общественная -- немедленно вступает в свои права. Жизнь стучится в двери кабинета, и волей-неволей каждый "философствующий" -- не философствует отвлеченно.