Если так -- дело другое. Но если так -- не стоило и говорить о последовательности. "Честные", последовательные аморалисты должны, как мы видели, неминуемо прийти к самоубийству или к абсурду. Что же сказать о "нечестных", о тех, кто останавливается на полдороге, исповедуя: "nous prenons notre bien où nous le trouvons?" {"мы берем наши плоды, где мы их находим" (фр.).} Что -- они?
Да они совсем не аморалисты. Фактически -- это дети, вполне похожие на отцов, не ушедшие ни на шаг, ни на одну пядь вперед. Неужели секрет, что лозунг, громко произносимый теперь детьми "prendre son bien" {"брать свои плоды" (фр.).} и т. д. -- был всегда главным -- сердечным и тайным -- лозунгом и "отцов"?
Они при этом морализируют, дети аморализируют, но не все ли равно? Дети говорят, что хотят делать, как жить, -- отцы совершенно так же делали и жили, но молчали.
Вся разница к этому только и сводится. Было общее старое правило -- скрывать, теперь новое общее правило -- не скрывать. И еще надо вникнуть в смысл обоих правил, прежде чем предпочесть которое-нибудь.
Вечные, истинно человеческие, нравственные законы в той же мере далеки от сознания детей, как были от сознания отцов. Ничего нового дети пока не открыли. Но они обнажили старое, тайное. Что это значит? Лицемерие, ложь -- разрушены. Да, по в старом прикрывании не было ли, кроме дурного лицемерия -- хорошего стыда? Не было ли подсознательного чувства, что существует какая-то настоящая нравственность, истинные ее законы, которым жизнь не соответствует? Все равно чем -- но надо прикрыть это несоответствие, затаить... У детей же нет стыда. Значит ли это, что они не чувствуют несоответствия, внутренней дисгармонии между своими желаниями и своею жизнью? У них нет стыда. А что, если эта потеря стыда, это обнажение и заголение, -- последнее заголение покойничков Достоевского в рассказе "Бобок"?
"Ах, как интересно, ах, давайте ничего не стыдиться. Когда же мы начнем не стыдиться?" Покойничкам нечего было терять, все равно через два-три месяца им предстояло "уснуть" уже навеки, а "последним милосердием" они воспользоваться не желали...
Неужели у нашей юности, у новых аморалистов, у членов "молодого кружка" -- та же покойницкая психология? Страшные мысли...
Но они несправедливы, слава Богу.
Ведь самый аморализм -- только легкая струя этого течения. Вероятно, в литературе она ярче, нежели в самой жизни. Нет никаких решений, никаких еще ответов у молодежи: только вопросы, и вопросы важные, настоящие, остро поставленные...
Главнейший признак того, что наша молодость действительно живет, действительно смотрит дальше отцов и может создать новые устои жизни, это -- ее страдание. Покойнички в "Бобке" нимало не страдали, до крайности были довольны собою и своим положением. А я вряд ли ошибусь, предположив, что все, сплошь, за немногими исключениями, все выросшие "дети" наших дней -- переживают беспримерно-глубокую