Вступление, подготовка текстов и комментарии В.Н.Терехиной
Среди важнейших аспектов изучения литературы русского зарубежья -- история ее включения в иноязычную среду, обретение подлинно мирового контекста и признания. Письма З.Н.Гиппиус к переводчику и пропагандисту прозы и поэзии крупнейших русских писателей Александру Самойловичу Элиасбергу (1878-1924) являются важным документом для характеристики этого малоизученного процесса.
А.С.Элиасберг родился в Минске, но с 1907 года постоянно жил в Мюнхене. Тогда же им была составлена первая антология русской поэзии в переводе на немецкий язык "Russische Lyrik der Gegenwart". В книгу вошли произведения Бальмонта, Брюсова, Бунина, Гиппиус, Минского, Сологуба. Для того, чтобы отобрать стихи, авторизовать переводы, составить биографические справки, Элиасберг начал переписку со своими современниками. Так состоялось его заочное знакомство с З.Н.Гиппиус и Д.С.Мережковским, переросшее в дальнейшем в доверительные, дружеские отношения.
Переводы Элиасберга в предвоенной, а особенно, в веймарской Германии получили признание как образцовые по своей точности и безупречности стиля. За 18 лет пребывания на чужбине, -- сообщалось в "Летописи Дома литераторов" (1922, No 8-9), -- Элиасберг перевел около 70 томов русских авторов, составил антологии "Русская литература в портретах" (Мюнхен, 1922, 2-е изд. -- 1923), "Галерея русской литературы" (Мюнхен, 1922), которые воспринимались как род энциклопедий; попасть на их страницы означало получить известность и признание не только в Германии. О сложности этого труда писал Дм.Мережковский в предисловии к "Russische Literaturgeschichte": "Русская литература для нас, русских, -- Священное Писание, книга Пророков. Как понять ее чужим, немцам -- немым?"
Среди тех, кто подцерживал русских писателей в эмиграции, был Томас Манн, с которым Элиасберг был хорошо знаком.
Томас Манн прислушивался к суждениям знатока русской литературы, "превосходного посредника", который знакомил его с новинками, например, произведениями Мережковского. Элиасберг перевел десять книг Мережковского, в том числе трилогию "Христос и Антихрист", романы "Александр I" и "14 декабря".
Известно, какую большую роль играл Томас Манн в присуждении Нобелевской премии. В письмах Бунина к Элиасбергу отразились подробности первой попытки войти в "нобелевскую историю". Именно в 1922 г. в русской эмиграции возникла надежда на присуждение Нобелевской премии представителям русской литературы, выдающейся по своим достижениям и привлекавшей сочувственное внимание драматизмом судьбы в изгнании.
Тогда же по "делу о присуждении Нобелевской премии" 1922 г. к Элиасбергу обращалась и Зинаида Гиппиус. "Одним из возможных кандидатов,-- утверждала она, -- мог бы быть Д<митрий> С<ергеевич> (Из здешних русских, конечно, единственный). И здешние русские писатели очень бы этого хотели, т. к. это всех нас могло бы спасти". Ее так же беспокоила кандидатура Максима Горького, от которого "гроша бы никто не взял". Опираясь на многолетнее сотрудничество с Элиасбергом, Гиппиус писала: "Голос Германии в этом случае очень важен. Если б, например, Томас Манн сказал слово за Дм<итрия> С<ергеевича>, это имело бы большое влияние. В случае, если Вы думаете, что надо Д<митрию> С<ергеевичу> написать об этом г. М<анн>у лично, -- пришлите проект письма, Д<митрий> С<ергеевич> его напишет..."
По-видимому, Элиасберг был достаточно осведомлен о преждевременности подобных действий и, судя по ответным письмам, осторожно предупреждал об этом. Лишь спустя десять лет, когда литература русской эмиграции более глубоко вошла в европейский контекст, Нобелевская премия 1933 г. была вручена Ивану Бунину "за правдивый артистичный талант, с которым он продолжил традиции русской прозы". Хотя Александр Элиасберг не дожил до этого события, он своими трудами содействовал его осуществлению.
Одним из значительных трудов Элиасберга стала антология "Русский Парнас" (1920), наиболее интересный, а по мнению Гиппиус, лучший сборник русской поэзии. В письме к составителю и автору послесловия поэтесса признавалась: "В нем столько достоинств, что не хочется упоминать о крошечных недостатках. Лично мои стихи Вы избрали очень удачно. Приношу Вам мою благодарность. А какая это была работа! Легко могу вообразить... Влад<имир> Ан<аньевич> Злобин уверяет меня, что мой "Петербург" гениально переведен". Не все были согласны с отбором произведений, которые должны представлять "лицо Русской Поэзии". И тем не менее по общему настрою рецензий ощущалось, насколько важное значение обретали книги Элиасберга: в первые годы раскола русской литературы на их страницах продолжали жить целостность, внутреннее единство двух потоков, эмигрантского и советского, а немецкий читатель воспринимал ее богатства в достаточной полноте. Недаром Шмелев обращался к Элиасбергу: "Для всякого писателя дорого найти чуткого истолкователя-проводника в круг писателей, говорящих, думающих на другом языке. Важно, чтобы переводчик -- пусть даже артист своего дела -- принимал душевно писателя, которого переводит, любил бы его... во мне остается горячее желание именно Вас видеть истолкователем-художником моей книги".