Вот, между прочим, одно из доказательств, что Гржебин3 скупал у нас всех, умирающих литераторов, наши произведения "из-под полы" и "впрок", -- т.е. "когда падут большевики". Он эту книжку тоже "купил". Он купил все (3 тома) мои стихи (даже будущие) за 20 тысяч в начале [19] 19 года, когда 1 фунт хлеба стоил, на эти же деньги, 300 рублей (черного). Условие это еще не было написано на старой гербовой бумаге {Впоследствии он полюбил делать именно "гербовые" условия.}. Мы согласились 1) что он не может издавать за границей, 2) до падения б[ольшевико]в, 3) и по большевицкой орфографии. Рукопись я ему сдала, но через несколько месяцев он прислал ее обратно, чтобы я прибавила новые стихи и расположила их. Уже не доверяя словам Г[ржеби]на, я, прежде чем вернуть рукопись, написала ему с просьбой письменно подтвердить наше соглашение (насчет заграницы, орфографии и т.д.). Этого он не сделал до нашего отъезда и поэтому рукопись я ему обратно не отослала, как я его и предупреждала.
Александр Самойлович. Хотя вы и прочитали мой дневник, но перед действительностью слова столь слабы, что меня почти не удивляют ваши предложения: раскрыть имя J.J. и замаскировать Гржебина. Ни на первое, ни на второе я согласиться не могу. Первое -- это значило бы принять участие в избиении оставшихся честных людей в России. Второе -- признать власть мерзавцев над собой. Будет еще время, когда они станут господами в Европе. Или они уже господа в Германии? Тогда другое дело. Тогда я просто не буду издавать свой дневник в Германии. Еще есть Франция, Англия и Америка, которые, если и на пути к капитуляции, этого еще пока не осознают4.
Гржебин даже не большевик, -- он крупный мошенник, играющий на большевицкой карте, т.е. если угодно, большевик в кубе. Во всяком случае он -- представитель правительства (или верноподданный), не признанного в Европе. Пусть он привлекает к какому может суду -- меня! Я обязуюсь ему доказать на свободном русском суде со свободными рус[скими] свидетелями, что я не говорю ни слова неправды.
А если из черной запертой дыры -- бывшей России, -- нельзя получить ни одного свидетельства и даже по имени никого нельзя назвать здесь, чтобы его не схватили там, -- то пока не все люди еще сошли с ума -- абсурд Гржебинской апелляции к "бурж[уазным]" законам для покарания недобитых, убежавших, буржуев -- не пройдет. Это мне напоминает вчерашнюю ноту Чичерина к английскому правительству с требованием запретить Черчиллю писать статьи против "сов[етской]" власти. Если германское правительство уже охраняет честь "сов[етских]" подданных, вроде Гржебина -- другое дело.
Чем сейчас Г[ржебин] занимается в Берлине -- я не касаюсь. Но что он делал в России -- я знаю, и обо всем, что знаю -- буду говорить открыто везде, где еще есть тень свободы.
Повторяю: я не знаю положения в Германии, но думаю, что Питеру нечего бояться: слишком абсурдно положение Гржебина, взывающего к "закону" чужой страны. Его инсинуаций тоже бояться нечего. Мало ли в Европе наших "беззаконников", они не стесняются, но им цену знают, на них клеймо.
Дм[итрий] С[ергеевич] уехал, оставил Г[ржебину] письмо, где он предлагает ему какой угодно гласный суд -- в первый же момент существования гласного суда в России. Но в этот момент, конечно, Гржебина нельзя будет найти.
Довольно, однако, о нем. Перейдем к делам человеческим. И даже отрадным, -- какова ваша антология5. Это прекрасная книга, прекрасный сборник. Быть может, лучший сборник русской поэзии из доселе существовавших. Я с большим удовольствием напишу о нем заметочку в здешней газете. В нем столько достоинств, что не хочется упоминать о крошечных недостатках. Лично мои стихи вы избрали очень удачно. Приношу вам мою благодарность. А какая это была работа! Легко могу вообразить...
Спасибо за присылку "Зеленого кольца"6. Я искала его по всей Европе, т.к. книгу, отдельное издание с моим длинным предисловием (о Савиной, о постановке пьесы в Алекс[андринском] театре в СПб.), изданную в [19] 16 году, я не могла захватить с собою. Несколько дней тому назад я вдруг узнаю, к моему ужасу, что она вышла по-английски. Я достала перевод -- и что вы думаете? Там написано, что он -- autorisée!! И переведено явно с книги, ибо с предисловием. А я никогда в жизни никого не авторизировала, да и человека этого не знаю. А уж если издавать было, то следовало еще кое-что прибавить. Ибо "Зеленое кольцо", с тех пор, шло в Студии Худ[ожественного] театра в Москве в продолжение трех лет почти ежедневно, и до сих пор идет! Бедный Стахович повесился, знаменитая (по Зел[еному] Кольцу) Тарасова исчезла, а оно все идет. Нет москвича, который бы не видел этой пьесы. Говорят, они сделали из нее что-то поразительное. Говорят... Ибо, вообразите! я сама этой постановки не видала.
"Историю Зеленого Кольца", громадный портфель с рукописями, письмами, фотографиями (даже запиской Керенского!) я в минуту голода продала в Публичную библиотеку. Текст рукописи, бывшей у вас, не совсем сходится с окончательным текстом на сцене и в книге. Но я все-таки хотела вас спросить, а нельзя ли издать пьесу и по-немецки? Ведь вы, кажется, ее переводили. Если б можно было достать русскую книгу с моим первым "послесловием", я бы дала вам и дополнение, и "гимн", который исполнялся в Москве.