94

7 окт[ября 18]97 г., СПб.

Я ожидала от вас ясной записки относительно наших литературных сношений. И не знаю, отупела ли я, или слишком полно отдалилась от прежнего -- но вашего сегодняшнего письма я опять совершенно искренно не поняла. О чем вы меня просите? Не намекать -- кому? О какой записке? О той, которая была в моих бумагах? Я даже и внимания не обратила, и таинственных смыслов, которые в ней, очевидно, заключаются, -- опять не поняла. И какое мне дело до всей этой толпы "невинных и прекрасных" женщин, которые вас окружают и которыми вы живете? Конечно, тут в сущности большая... эти ваши "искренние" дамы и ваша возня с ними, и это-то и служит источником всех неприличий, случившихся с вами в последнее время -- но ведь я тут совершенно ни при чем, у меня всегда был ужас перед психопатией трагизмов. Что касается до "оскорблений" -- то себя я, надеюсь, имею право оскорблять, если найду, что стою этого, а вас -- Боже избави! Говорю о вас -- при случае только то, что говорила и могу сказать вам прямо. Намеков ваших на "новые знакомства" и "публичное внимание" -- честное слово, не понимаю абсолютно. Жаль, что не выяснили возможности или невозможности непосредственного литературного сношения. Может быть, этим самым фактом, т.е. умолчанием, вы хотите показать, что решаете дело в отрицательном смысле. Причем же упоминание (и опять непонятное) о серенаде?

Извините, ради Бога, за эту скуку, но в самом деле, все ваши обращения ко мне, хотя я и вплоть "до 6 октября оставалась вашим единственным другом" -- весьма неясны и необстоятельны. Относительно красного письма -- у меня знание, а не предположения, поэтому жаль, что вы тратите слова, которые я принять не могу.

З.Г.

95

[октябрь 1897 г.]