Ни сербской "демократичности", ни свойств ее крепкого, постоянного, "скромного" национализма, не следует забывать, рассматривая Сербию "монархическую". Монархизм ее тоже особого рода. Будь наши кирилловцы, антониевцы, марковцы и т. д. повнимательнее, они бы такому монархизму не очень радовались. Царь -- "гражданин!" (как зовет себя сербский король). Да ведь это звучит едва-едва не царь-товарищ! Впрочем наши легитимисты уверены, что такой русской монархии -- не будет.
В этом они правы: в России, да еще сейчас, монархия по типу сербской -- невозможна. Быть -- только может "русская", или никакая... Но мне уже пришлось говорить об этом подробно (в заседании Р. Научн. Инст. в Белграде) и объяснять, почему мы, русские, если мы не злостные мечтатели, вроде Марковых II-х, и не соблазненные мечтатели невиновные, -- мы должны быть республиканцами.
Отношение в Сербии к русским, -- в данное время к эмигрантам, -- тоже естественно вытекает из прошлого и в связи с ним объясняется легко. Своей истории не забывают даже те, кто ее не знает. Остается -- в памяти сердца, в крови, кровью переданная. И она особенно крепка, эта "память сердца". В прошлом той или другой страны Россия занимает свое место. Иногда незначительное, иногда значительное. Там, где физиологическая "память сердца" сохранила образ "России-угнетательницы" -- разве не наблюдаем мы ее борьбу с убеждениями и соображениями от разума, а подчас и победу?
В Сербии нет данного конфликта (как нет, между прочим, и другого, -- антисемитизма: не было для этого пищи в истории). Для Сербии, в памяти ли сердца, в памяти ли ума (и здесь и там), Россия -- одно.
Россия, русские -- это помощники, защитники, освободители. Сегодня эмигранты -- они те же "освободители" только в несчастии. И когда первые волны уходящих русских покатились в Сербию, еще разоренную, еще не успевшую опомниться от войны, Сербия приняла их в неустроенный дом свой, как могла; просто как путников принимают, застигнутых бурей: ни о чем не расспрашивая, накормить всех, на кого хватит и только.
Именно не расспрашивая. Какую малую роль играла тут "политика", политическое "лицо" тех или других бесприютных русских, лучше всего показывает дальнейшая история эмиграции в Сербии.
При самом начале уже считалось, что сербская эмиграция -- преимущественно "правого" оттенка. Вероятно, потому, что, при движении с юга, в Сербию попала большая часть эвакуированной белой армии. Много "белогвардейцев" лишь протекло через Сербию, много и осталось. Кто, однако, "белогвардейцы"? Пора бы знать, что это просто русские люди, очень много пережившие и в подавляющем большинстве -- "правые" только номинально. Сербия их, -- как русских, как своих, -- и приняла; так, "своими", и остались те, кто остался. Всего бывало, пока не оправилась и не стала втягиваться в работу Сербия. Вместе с ней втянулись понемногу и русские. Но сделались ли сербами? Не знаю, в какой еще стране можно меньше опасаться ассимиляции. В самом характере отношения к русским нет для нее повода; для русских нет вопроса, как охранить свою "русскость". Довольно упомянуть пока, что они, без всякой перемены гражданства, уравнены в правах с гражданами сербскими.
Есть, среди эмиграции, и не просто русские люди, и не номинально "правые", а настоящие политики-правые. Эти, едва начался процесс эмигрантского деления, наметили главной своей резиденцией действительно Сербию. Из каких соображений -- понять нетрудно.
Не в Сербии ли, стране славянской, православной, монархической, обожающей (как они думали) память русских царей, да еще полной доблестными белыми воинами, -- не в Сербии ли ждут их большие дела, высокое покровительство, серьезное политическое влияние?
Так мечтали наши правые (преимущественно крайние) политики, такой представляли себе, вчера, реальность сегодняшнего дня. Это очень недалеко от здешне-эмигрантского общего "представления" о Сербии; только мечтанья выдаются за реальность, расчеты правых считаются осуществленными.