Прошло несколько лет. Нас не было в России. А когда мы вернулись -- Леонида Семенова не было в Петербурге. Он ушел. Не то, что из литературы, из революции, из семьи, где был баловнем: он вообще "ушел". Начал с нелегкого "искуса": он сделался работником у беднейшего мужика той самой деревни, около которой лежало их имение. Пошел в батраки к своему мужику. Должно быть, так ему было нужно. Комедией здесь и не пахло. Его уже на второй год стали звать "Божьим человеком".
Многие, я думаю, слышали об одном "уходе", тоже из семьи и тоже из литературы, -- об уходе Александра Добролюбова. Это было лет за 10, если не больше, до ухода Леонида Семенова. Мне довелось знать А. Добролюбова, видеть его еще декадентом-стихотворцем (только стихи у него были преплохие), а потом и "странником". Он являлся порою в СПБ, один или с "учениками". Сидели все на полу, "поникши", говорили тихо, мало, на "ты" или "брат мой", ели в кухне манную кашу, затем исчезали. У "декадента"-Добролюбова были черные, немного рачьи, навыкате, глаза, взгляд напористый и жесткий. А глаз "странника" -- не знаю: он их держал опущенными.
Два ухода -- как будто одинаковые; но так разны оба человека, что и подобие лишь внешнее, не внутреннее. Это я утверждаю, несмотря на то, что даже существует известное жизненное переплетение между двумя "ушедшими", первым и вторым. Встречался ли когда-нибудь Л. Семенов со "странником" Добролюбовым -- неизвестно. Кажется, нет. Но он любил сестру его, Марию Добролюбову. (Вряд ли и сама она хорошо знала брата, слишком была молода.)
Светлые косы вокруг головы, лицо неземной тихости и красоты. Настоящее лицо мадонны или идеальной русской революционерки (мне ее показывали в Рел.-Фил. Собраниях). Она и была революционерка. В тюрьме заболела туберкулезом. Вернулась домой, только чтобы умереть.
Вот эта "мадонна", эта Мария и вошла в жизнь Л. Семенова. И должно быть, любовь к ней и помогла как-то его жизни найти свое -- не чужое, -- предназначение.
* * *
Странника Леонида, "Божьего человека", мы видели -- один раз. Это было во время войны. От юного студента, по внешности, уже не оставалось ничего. Широкоплечий, бородатый, "простой" человек в тяжелых сапогах, в какой-то чуйке поверх ситцевой рубахи. Пришел через кухню, но на полу не сидел, а за столом пил с нами чай. Просто чай, даже не горячую воду с леденцами, как толстовцы и чертковцы. Все в нем, теперешнем, было естественно, как в прежнем были естественны его изящные манеры.
Мы долго с ним разговаривали... о "вере", конечно. Тоже с большой естественностью, и почти не спорили. О чем спорить? Перед нами был не сектант, не толстовец, а тонкий, сдержанный, глубоко верующий человек с большой волей, который сам делал свою жизнь.
Не странно ли все-таки? Пятнадцать лет тому назад он уже знал, -- в студенческих стихах, -- что все будет именно так. Вот стихи, где о будущем он говорит, как уже о свершившемся -- стихи о "Вере"; ее --
...я ризами обвил