Но и это говорит не сам Кузмин, нет, Гермес...
Как страшна сегодняшняя стилизация некоторых поэтов. Гермесы и Саламины, Эпиры и Багдады, -- как часто они лишь последнее изгнание родного слова из родной земли! Нет, не о всех русских поэтах имеем мы право судить по их последним книгам. Кузмин, Сологуб, Мандельштам и еще другие, -- могла ли новая Россия никак не отразиться в их новых стихах? Я утверждаю, что не могла. Я утверждаю, что без физической удушенности их сегодняшние книги были бы не этими, а другими. Лишь телом остаются такие поэты в стране, чье имя зачеркнуто. Сердце их, -- слово живое, -- оттуда изгнано.
Вспоминаю молодого Георгия Маслова (его книжка тоже передо мною). По каким Багдадам странствовала бы теперь его муза, не погибни в Сибири этот чистый стихотворец, нежный любовник родины, ее истории, ее речи? Может быть, и хорошо, что он погиб.
Я, впрочем, не отрицаю, что есть поэты, которые очень натурально занимаются и стилизацией, и красотами всяких дальних стран, не посягая на большее. О таких -- в России -- я еще буду говорить; но их много и здесь, особенно среди "переходников". Они разны по возрасту, по искренности и по степени близости к окончательному переходу в советскую Россию. Одни, действительно, ничего сказать не имеют кроме --
Цепь орхидей. Ротанговый узор.
Кричит павлин. Блеснули Гималаи...
Другие без особенного усилия, сами отказываются от всего, что не Гималаи и даже, если еще и не едут сами в СССР-ию, заранее считаются с ее "законами". Чтобы книжка их проникла туда, они добровольно блуждают по чужим векам, морям (любовные экскурсии также в ходу) и печатают свои книги здесь -- по тамошней уродливой орфографии.
Поэты данного типа равно могут быть и талантливыми, и бездарными. Они не боятся, стремясь в Россию, участи Кузмина, "ослабевшего в узле". Для своего поэтического багажа им довольно той "свободы", которую они надеются встретить на родине. С другой же стороны -- там легче следить за новшествами "новой" русской поэзии и не отставать.
Отстать -- очень боится, например, Николай Оцуп (он был переходный, ни в тех -- ни в сех, не знаю, в каких теперь). Природные свойства его стиха -- известная простота, прямые линии; он их изломал, но, к удивлению, из нового приобрел только пошлость. Старается "видеть себя во сне медведем", уверяет, что ему после этого "стало трудно ходить", и тут же возвращается к завитку волос
За коралловым ухом,