Если б у Шмелева не было большого природного дара и больших возможностей, я бы и не сказал о нем всего, что сказал. Похвалил бы вскользь или вовсе промолчал.
Но природный талант, да еще в соединении с горением душевным -- редкая ценность. Она -- обязывает. И я считаю себя вправе предъявлять к этому писателю очень строгие требования. Кому много дано, с того больше и спрашивается.
Но "спрашивать нужно с толком: со Шмелева требуется одно, а вот с Бориса Зайцева, например, совсем другое. Впрочем, с Зайцева я как-то вообще не могу ничего "требовать" (только разве "надеяться" на него): слишком он нежен, тонок, такой нежно-скользящий, легкий и пленительный. В нем "печаль полей", в нем "тихие зори"... "Сердце немеет и лежит распростертое...": "...из зеркальных далей, по реке нисходит благословение горя...".
В 1907 г. я писал о Зайцеве, что в картинно-неподвижном творчестве его почти нет ощущения личности, нет человека. Есть последовательно: хаос, стихия, земля, тварь, толпа... А человека еще нет. Есть дыхание, но это дыхание космоса, точно вся земная грудь подымается. Нет лика -- нет лица...
Да, нету; герои его рассказов-- "зелень полей", "черный обворожительный ком -- земля", вся тварь, "совокупно (и покорно) стенающая об избавлении"; а герои-люди, если искать в них людей,-- кажутся странно-легкими, мерцают, скользят... потому-то и они -- также земля, та же зелень полевая. "Не они ли в той зелени, и то зеленое не в них ли? " -- говорит сам Зайцев.
И лежит на страницах художника луч, не греющий человеческого сердца,-- луч тихой примиренности -- "благословения горя".
"Читая Зайцева, грустишь, но ждешь..." -- писал я в те годы. Рождения человека ждешь, конечно. И теперь -- с еще более нетерпеливой надеждой, чем тогда (я уж сказал, что требований к Зайцеву предъявлять я не могу). Что же будет с ним? Неужели останется он- в своем очарованном кругу печали, среди скользящих призраков и теперь, после страшных лет борьбы Безличного с Личностью? Неужели не обратится примиренность его -- в непримиримость и не откроет ему человека безмерность горя, которое уже нельзя "благословить"?
III
Я вижу, что поставил себе неисполнимую задачу,-- в рамках этой одной статьи, по крайней мере. Слишком богата наша "европейская" литература, слишком много здесь писателей. Почти каждому хочется -- и нужно -- взглянуть в лицо после страшного перерыва. А я едва успел отметить и первых! Основательно очистили Россию, поработали-таки над "изъятием ценностей".
Довели чистоту до того, что наконец и сами "изъятели" потянулись в Европу. Скучно, должно быть, стало. Непривычно. Говорить о них не буду, "ценностей" между ними, очевидно, нет,-- скажу лишь об одном усердном "изъятеле" -- Максиме Горьком.