Нечего себя обманывать: положение весьма печальное. В какой-то газете аноним жаловался даже прямо на отсутствие критики. Все, говорит, либо дружественные излияния, либо критика не "чистая", а с касанием "политики", чего жалующийся не признает. Относительно "дружеских излияний" он прав. Это не критика. А что такое жажда "чистейших образцов" критики -- мы увидим, когда рассмотрим причины данного, столь печального, ее положения.
Речь идет о критике литературной, но в кругу эмиграции, и притом русской.
Что она русская -- заметить важно; ибо нам, русским, -- без ложной скромности, -- есть чем похвалиться в истории не только прямой литературы, но и критики. Не всякий из нас готов тотчас от своей истории отречься и веселой ногой пойти на "вырождение" критики: во Франции, мол, выродилась, ну и у нас пускай...
О Франции можно поспорить особо; но в нас-то кажется, традиции критики еще живы и не так скоро умрут.
Однако сейчас мы -- эмиграция. То есть, помимо всего прочего, круг до чрезвычайности суженный. Мы, если по Достоевскому, лежим все, и давно, на одной соломе. Ну да, ну да, подхватывают защитники "дружеских излияний", вот поэтому-то мы и должны быть особенно осторожны: неловко, слишком свободно, шевельнешься, -- глядь, другого и ушиб. Художники итак самый чувствительный народ, теперь же, в эмиграции, они вовсе без кожи. К ним и цветком прикоснуться, и то надо с нежностью.
Все это верно, все это есть: и общая солома, и бескожная, сугубая чувствительность писателей, и еще кое-что... Но ведь есть, рядом, другое: память о русской критической линии; любовь к слову, мысли и жизни; и непреодолимое желание говорить о них правду.
Что же делать современному критику? Что выбрать? Покориться и тихо журчать, изливая нежные чувства? Или, если надоест, совсем замолчать? Или решиться, вопреки всему и всем, не изменять себе, как критику, и все-таки говорить правду?
Третье решение кажется героическим, но оно, прежде всего, бесполезно, практически неосуществимо. Не потому, что у нас нет критиков: они есть, и очень способные. Но они прекрасно знают, что не нашли бы места для своих "правд".
Дело вот в чем. Все органы печати в эмиграции -- политические. Да и как иначе: не прямо ли детище политики -- эмиграция? Не обусловлено ли самое бытие -- политикой? Но принято иметь (из наивного снобизма какого-то) в каждом политическом органе -- "художественный угол". До утомительности разнообразны "политики" этих органов; но художественные их углы построены одинаково, и одинаковое, неизменное, требование предъявляется к посетителям углов: являться с чистейшими образцами чистейшего искусства, чистейшей художественности.
Требование сугубо абсурдное сейчас, здесь, где каждый эмигрант, будь он художник, не может находится, по самому эмигрантству своему, абсолютно вне того, что зовут "политикой". И особо злостным абсурдом звучит подобное требование, обращенное к русской литературной критике.