Знаем ли мы в истории нашего слова такую чистейшую, беспримесную, критику? Знаем ли таких (настоящих, конечно) критиков? Длинно было бы доказывать примерами, что знаем мы других критиков; да и совестно заниматься этим, в учебник-то русской литературы каждый сам может заглянуть. Я только напоминаю: никто еще не подходил к художественному произведению без любви к слову -- мысли -- жизни: или это была не критика. Никто еще не подходил к писателю, вырывая его из времени, из эпохи, не стремясь угадать его лица, -- или это была не критика. И наконец: никогда еще не удавалась критика тому, кто брался за оценку чужих творений, сам не имея никакой мысли, никакого собственного отношения к окружающему, не видя своей эпохи, не понимая себя в своем времени.
Вот почему и не вышло бы толку, вздумай кто-нибудь сунуться с "правдами", с настоящей критикой, в угол чистейшего искусства при любом современном органе. Наши критики это прекрасно знают и бесполезных попыток тоже не делают. И критики нет, хотя, повторяю, людей молодых, способных создать ее, зоркоглазых, любящих плоть слова и душу его, мысль, -- сколько угодно. Присяжными лепетателями о чистом искусстве в каком-нибудь художественном нынешнем углу они не могут стать. Что же они делают, эти потенциально настоящие критики?
Что могут: ищут окольных путей и тропинок. Опасность немалая: легко ведь привыкнуть говорить не то или не совсем то, что думаешь и незаметным образом лишиться способности выражать свою мысль... Но как быть? И надо, конечно, с умением и осторожностью выбирать темы. Начинается выбор. Буду я только об иностранной литературе писать, говорит один со вздохом. Другой: а я только о советских романах. Третий: а я... но он еще не придумал специальности и собирает, пока что, незабудки для здешних друзей и соседей. Все знают, что и при специальных темах придется, хочешь не хочешь, "чистить" свою художественную критику. Надсмотрщики над углами искусства, хоть и разные, одинаково требуют "чистоты", невмешательства творцов и судей искусства в дела жизни. Некоторые из таких угловых надсмотрщиков не претендуют на звание спецов в искусстве и поясняют просто: "да" и "нет" не говорите, "белого" и "черного" не называйте, и тогда, пожалуйста: "барыня прислала сто рублей". Вот уговор, и мы следим.
Другие надсмотрщики, в других углах, куда хуже: чистоту проповедуют с пафосом, со слезой; сами стараются явить ее пример, или очищают свое слово от мысли, чувства от разума, рассуждения от логики и от всякой ответственности. Сами себя считают и творцами, и судьями. Такой наблюдатель особенно труден критику с живой душой. Но опять -- что поделаешь? Над углом он поставлен, от него все зависит, надо приспособиться...
И приспосабливаются; следят, как бы не сказать невзначай "да" или "нет", как бы назвать черное черным, белое белым. Понемножку, увы, привыкают писать... не чистую критику, не нечистую, и даже не критику, а просто меледу. Блажен, кто устоит и сохранит свое дарование до лучших времен!
Мне будут возражать: не слишком ли большое значение придаете вы углам с их "заведующими"? У нас нет критики, но главная причина -- не транс ли писателей, в который они впадают от прикосновения даже цветком? Вы забыли, что этот транс связывает всякого критика?
Я не забыл, связь большая, но не во всех случаях серьезная. Винить же писателей за их бескожность почти нельзя. Разберемся: здесь, на общей соломе, писатели и старые, и молодые. Старые, как нарочно, такие подобрались, какие дома кожу настоящую себе не нарастили, упора не выработали. Одни не сумели, другие нужды не чувствовали: и с тонкой кожей им было жить ласково. А после катастрофы (ведь не легко они ее пережили?) -- как последнюю кожу не потерять? Нет, я понимаю, что им больно всякое прикосновение, даже словом. Молодые -- этим и с первичной авторской чувствительностью некогда было справиться; да они, пожалуй, и не знают еще, что с ней нужно справиться, что собственные интересы этого требуют. Поэтому я и не виню и молодых. Более сильные сами впоследствии поймут, как унизительно снисхождение критики, как не важно ее молчание и как благодетельно ее суровое, даже несправедливо суровое, слово.
Далеко не всегда страх писательской чувствительности замыкает критику уста. Есть литераторы, о боли которых мысль просто в голову не приходит. Но ведь и о них критики не пишут критики, -- не говорят "правды"?
Примеров сколько угодно. Возьмем первый попавшийся, -- хотя бы роман "Сивцев Вражек" М. Осоргина. Широкой публике этот беллетрист мало известен, но в кругах нашей "прессы" его знают. Отзывов о романе напечатано немало. Что это за отзывы? Не знаю, как определить; не "критика" во всяком случае. И даже как-то представить себе нельзя, что бы появился действительно критический отзыв об этой книге. Теоретически вообразить можно, а фактически... ни один их наших критиков такого отзыва не напишет. Знает, конечно, "правду", и обосновать ее сумел бы, а вот, не скажет. Не скажет, что книгу эту читать нельзя, больше -- в руках удержать ее нельзя: она, как песок, сквозь пальцы просыпается. А за нею -- такой же сыпучий, неясно-волнующийся, песочный столб: облик ее творца. Трудно ли доказать, что печенье пирожков из песку -- не искусство, а разве искусность: да и то печь их надо из сырого; держатся, пока песок не высохнет.
На эту "правду" критики наши не дерзнули. И уж, конечно, не от страха причинить боль автору. Он один из тех писателей, мысль о ранах которых в голову не приходит. Слишком он легок для человеческих ран, слишком мило сантиментален... Но потому не скажет никто этой художественной правды, что найти для нее слов без мысли -- нельзя, не сказать ни разу ни "да", ни "нет", ни "белое", ни "черное" -- нельзя. Надсмотрщики же над углами искусств (один из них, кстати, и автор "Сивцева Вражка") неумолимо строги. Только одно и выйдет, предъяви им кто-нибудь столь правдивую критику: возьмут предъявителя под подозрение, потом как ни старайся меледить -- доверия не вернешь.