Только атавизмом можно объяснить это стремление молодых писателей спрятаться от идеологии -- в засохшие кусты. Впрочем -- идеология не простая вещь, она страшит даже тех, у кого никаких кустов нет, некуда и для виду спрятаться. Страшит все слабые сердца: с идеологией хлопотно и неудобно. Она -- порядок, а порядок мало устроить, -- за ним надо следить. Перестраивать и дополнять (это приходится делать, если человек растет) -- тоже не легкая работа. Среди беспорядка никакие перемещения, случайные, незаметны: беспорядок однообразен. Но если не куча камней, а целое здание, то вынуть из него камень и заменить другим, или прибавить новый, -- дело серьезное и ответственное. Да, вот центр всех страхов: ответственность. За идеологию надо отвечать, а всякому втайне хочется ни за что, ни перед кем (даже перед собой!) не отвечать. Какое, в сущности, ребячество! Добром или неволей, но все равно за что-нибудь да отвечаешь, и за беспорядок не менее, чем за порядок.

-----

Изменение времен,-- атмосферы, духа времени,-- очень загадочная вещь. Какие события и каким образом влияют на известный момент времени, делают его тем или другим? Люди ли творят время, или время -- людей? Бесконечный спор. Но вот бесспорное: для каждого времени есть его, именно ему соответствующие, и люди, и дела, и мысли. Не непременно новые дела и мысли. Те же дела могли делаться раньше -- и не удавались. Те же мысли могли быть высказаны раньше -- и не понимались. Но вдруг наступает момент, и эти же самые мысли делаются -- не то что понятными, но как бы для всех своими, общеизвестными и несомненными до такой степени, что даже начинают казаться прописями.

Не прописные ли истины все, что я говорю об отсутствии и присутствии общих идей, о порядке и беспорядке, об идеологии и о новых, более человечески широких путях, которые современность требует от искусства? Все Иксы, все Игреки, великолепно, не хуже меня, это знают. Одно только надо помнить: у многих знание это -- пока лишь накожное; психофизиологически они еще атависты. Потому и чувствуют себя недурно в беспорядке и в "авсяческом" искусстве, а иногда и против своего же знания восстают, старые позиции защищают, повторяя старые им оправданья.

Это не важно. Все-таки все знают сегодня, что "искусство не отрицает разума", что "поэты выбираются из людей", что "идеологическое опустошение ведет к опустошенному искусству" и т. д., и т. д. Пусть X еще относится к своей мысли с "полуотвращеньем", увлекается чувственной данностью стихов, мирно сожительствует со своей внутренней беспорядочностью, вяло защищает самодовлейную изоляцию искусства и брезгливо трепещет перед словом "идеология". Ничего. Если в нем, -- или в Y, Z, -- есть поэт современный, -- его накожное знание должно сделаться подкожным, т. е. войти в его психику и физиологию. И "чувство со знанием" не замедлит подсказать ему, что даже для стихов, сегоднезавтрашних, уже мало Данного, что они стремятся включить в себя должное, что искусство не терпит статики...

Прекрасный, но не менее Св. Елены уединенный, остров, кУДа поместили искусство, -- давно уже ему тесен. Насильственно оторванное от полноты жизни, от истории, от действительности, принуждаемое служить только самому себе, как бы стать змеей, кусающей свой хвост, -- оно не может не захиреть и не завянуть, в конце концов. Его новое положение не менее опасно, чем было в свое время старое, когда художники и писатели подняли освободительный бунт. И -- кто знает -- не близится ли час второго бунта, современного, опять за свободу искусства? Ибо у свободного искусства есть свое место среди других общих ценностей и есть свое дело. Это дело, -- по давним словам Вл. Соловьева, -- не только отображать действительность, но ее улучшать. Не в том глупом смысле (неужели оговариваться?), что художник должен ее идеализировать, показывать в обманно-улучшенном виде. Прямое дело, -- или, по принятому, не точному выражению, -- задача искусства -- действительно улучшать действительность, подталкивать ее вперед, содействовать изменению реальности.

Задача эта -- вечная. Но более или менее сознательно она впервые ставится нашей современностью. Поэтому и можно ее назвать задачей современного искусства.

Впервые: Новый Дом. Париж, 1926. No 1. С. 17-20 под псевдонимом Антон Крайний.