И "полуотвращенье" к прозе, к "статье" -- знак интересный. Можно, конечно, писать статью и не с "полу", а с совершенным отвращеньем; но другая пишется с не меньшим "захватом", чем стихи. Разница, впрочем, есть. К прозе человек обращен одной стороной своей души, к стихам -- другой. К прозе -- умственной (мужественной); к стихам -- чувственной (женственной). Но душа-то одна, и не любить чувственно свою мысль ("полуотвращение") можно или мало ее ощущая, или ее не имея. Неприязнь к "прозе" очень часто объясняется отсутствием общих идей.
Это немалая беда нашей современности и современных "служителей искусства". Среди них существует даже тенденция (до сих пор!) возвести названное отсутствие в принцип...
Не говорю, впрочем, об X и остальных. У них отсутствия общих идей, пожалуй, и нет. Но другая беда, если они присутствуют... в полном беспорядке.
Порядок, или, иначе говоря, твердая внутренняя иерархия ценностей так важна, что уж лучше иметь ее ложную, чем не иметь никакой. Выбирайте любого идола, если иначе не можете, но -- выбирайте. Идол поэзии? Пожалуйста. Только устройте ему крепкий пьедестал. По идолу, конечно, вас и будем судить, но суд -- другой вопрос. Суд -- потом.
Сделать "принцип" из беспорядка -- довольно трудно. Зато он "нравится". Нежная привязанность какая-то; пассивная, -- но верная, -- влюбленность в собственную неверность. Этим душевный беспорядок, -- состояние в сущности ненормальное, -- только и держится. Едва "разонравилось", начинаются поиски порядка, и вдолге ли, вкоротке ли, худой ли, хороший ли -- он всегда бывает найден.
Откуда все это, однако? Откуда у одних -- уверенность, что искусство требует отсутствия общих идей, у других -- преклонение перед "чином" поэта, безвольная любовь к душевному беспорядку или, по крайней мере, довольное с ним сожитие? Откуда, наконец, у всех -- такое отталкиванье, до презрительного трепета, от самого слова "идеология"?
Не особенно трудно добраться до истоков. Не особенно трудно и точное название найти: это -- атавизм. Попробуйте вникнуть в страх перед словом "идеология": атавистическая природа его тотчас обнаружится. Вы увидите, что "идеология" как-то пристегивается к "тенденции"; тенденция -- рассудочность, умышленность, поучение; а поучение и т. д. -- посягательство на свободу "свободного искусства", которое... ну и пошла писать старая губерния.
Да еще какая старая! Именно атавистические навыки эти и "реакцинизируют" искусство сегодняшнего дня. Было некогда: молодые писатели и поэты взбунтовались против захвата искусства старыми "идейниками", в руках которых оно стало увядать. Вспыхнула борьба -- в своем роде -- "отделение церкви от государства".
Никакой бунт, даже идейный (а это был идейный бунт) не обходится без перегибов. В процессе освобождения искусство, подчеркивая свою свободность, объявило себя самодовлейным, оторванным даже не от тех или других форм жизни, не от тех или других идей, а от всяких. Лозунг "искусство для искуства", искусство как самоцель, родился в борьбе, естественно; и был, вероятно, нужен. Самый перегиб в безыдейность до бессмыслия, до отрицания содержания во имя формы, -- и тот был нужен: он послужил к расцвету формы -- тела искусства; научил владеть орудием -- словом.
Все это было. И прошло. Борьба успешно закончилась. Процесс дифференциации -- всегда промежуточный, -- завершен. Но почему в психологии сегодняшних молодых писателей он все еще как будто продолжается? Бунта, конечно, нет (да и против кого теперь идейно, за свободу поэзии, бунтовать?) но все перегибы, свойственные моменту бунта, и только ему, -- остались почти в неприкосновенности. Не они ли дают себя знать и в отталкивании от "мысли", и в пристрастии к "свободе" беспорядка, и в трепете перед идеологией, и в общем утверждении изолированности искусства?