Что касается Алексея Толстого, то к сказанному о нем не много можно прибавить. Это "голая" талантливость, в которую ничто не вмешано: ни помогающее ей, ни мешающее. Это, скорее, инстинктивное творчество, и тот уклон стиля, о котором я говорил выше, -- тоже инстинктивный. А. Толстому свойственна большая гармоничность: он пока еще неровен. "Сорочьи сказки", "Неделя в Туреневе", "Архип" очень выдержаны и порою пленительны. Но рядом -- он пишет анекдот "Два друга", грубое "Сватовство" и нелепо "декадентит" в "Аггее". Если инстинкт устойчив, он, развиваясь, может дать и подобие содержания, и сделает произведения этого писателя гармоничными и цельными, приятно-художественными.
Хотелось бы назвать еще нескольких писателей, у которых волнующее предчувствие новых словосочетаний и, может быть, нового смысла слов; но все это особая тема, сложная и тонкая. Теперь же, чтобы не отрываться от "текущей действительности", я упомяну об одном странном явлении в литературе, -- незначительном, кажется, но все же заметном.
Вдруг заговорили о "возрождении смеха". Чему обрадовались? И кому: Саше Черному, Аркадию Аверченко и Тэффи. О Саше Черном в "Речи" было длинно написано указано даже, что будто это "смех сквозь слезы". Не помню точно, но вроде этого. А. Аверченко издал кучу "смешных" рассказов из "Сатирикона". Тэффи очень смешлива: все хохочет в "Русском Слове".
Вот у "Петербургской Газеты" тоже есть свои юмористы Сэр-Пич-Бренди и Вейнберг. Однако по их поводу никто не кричит о возрождении смеха. Скромно сидят они на своем месте, около объявлений, и ничего не требуют. А иные рассказы у Вейнберга не хуже, даже лучше, чем у Аверченко. "Возрожденный смех должен занять подобающее место", сказал себе Саша Черный и пошел со своею специальностью на страницы "серьезных" газет и альманахов; нынче уже оттуда он объявляет, что "бюро" ему стало близко, как собственное "бедро", и думает, что это необыкновенно смешно и возродительно.
Никак нельзя быть против смеха. Но когда происходит торжественное возрождение -- то, прежде всего, ничего не происходит. "Они смешат -- а нам не смешно..." скажем, перефразируя Л. Толстого. Если на человека отовсюду лезут, желая смешить, -- нельзя смеяться.
Кроме того, нынешние возрожденные смешители необыкновенно портят язык. Думали, должно быть" вначале, что чем коверканнее, тем смешнее, -- а потом привыкли. Или им та свойственно? "Сатирикон" -- милый журнал, и там -- очень у места и Аверченки, и Саши. Журнал хочет быть интеллигентным и литературным, он весьма строг к стилю... в почтовом ящике. Но в тексте, кроме многих других прорух, у него систематически кто-нибудь что-нибудь "одевает", или костюм, или шляпу (еще пока шляпу не "раздевали", но почему бы?). Осип Дымов, в последнем номере, ухитрился в трех строках три раза "одеть" какую-то кофточку. Для Осипа Дымова, положим, законы не нисаны, а для "Сатрикона"? Это уж не стиль, это грамматика. В изобилии "одевает" кофточки петербургская прислуга. Но зачем же ее вводить в "литературу"?
Бог с ними, с нашими новыми смехотворцами. Я упомянул о них еще потому, что тот "возрожденный смех" носит на себе и общую нашу литературную печать: нигилизма. Вся видная, шумная сегодняшняя литература -- в корне нигилистична. Л. Андреев, Арцыбашев, Куприн, Сергеев-Ценский и др. -- нигилисты форменные. Не смотрите, что Л. Андреев как будто изнемогает в борьбе с хаосом, Ценский как будто плачет, Саша Черный как будто смеется: за ними одинаково, -- "всего ничего"; и если б счистить с Андреева его "борьбу", а с Саши Черного его гримасы, они откровенно перемигнулись бы: "ничего мы не хотим, ничего мы не желаем".
Но особенно пагубен нигилизм, когда он заведется в области литературной критики. Критика тогда или совершенно исчезает (а какая же настоящая "литература" без критики?), или начинается жалкое шатание, подчас забавное, подчас стыдное, и всегда не имеющее значение. Что же сказать о сегодняшнем дне? Если мы исключим писателей-художников, занимающихся и критикой (Брюсова, Вяч. Иванова, Ап. Белого, Мережковского, мн. др.), то увидим, что нет решительно никого. Исключаю я художников намеренно: как бы ни прекрасны были подчас их статьи, это не тот элемент, о котором я сейчас говорю и присутствие которого считаю необходимым в "литературе" настоящей, литературе как цельное, видное явление. Для художника и поэта-критика все же второе дело; и собственная мысль занимает его больше, чем облик и мысли того, о ком он пишет. Он даже и не пишет "о ком-нибудь", а лишь "по поводу" кого-нибудь.
Я не поклонник старых времен; не вздыхаю о кончине Белинского, Писарева и Добролюбова и не желал бы их воскресения. Однако, думаю, что "кто-то", на них не похожий, но способный на равное с ними влияние, должен сидеть на пустом литературном стуле. Это место вечное, только сидящий на нем должен быть "по времени".
У нас прямо потрясающее отсутствие критиков. Даже не знаешь, кого вспомнить. Не Измайлов ли? Или Арабажин? Или Кранихфедьд? Или Овсянико-Куликовский? Ведь это же все как раз и есть -- никто. Критик должен обладать двумя, равно необходимыми, свойствами: ему надо иметь особый, -- художественный, но особый, -- талант и (очень нужно) иметь "точку зрения". Если даже некоторые из перечисленных мною "некритиков" имеют "точку зрения", то, не имя таланта, они не способны ее выявить.