В романе есть и Рогожин из "Идиота" -- купец Арбузов, который любит смиренную девушку, "святую грешницу", то "хлеща ее плетью казацкой, то целуя ей ноги". Много-много знакомых, милых лиц, изуродованных почти кощунственно. "Проклятия зверя", потрясание кулаками, угрозы мирозданью -- в этом весь роман. Арцыбашев с последней натугой вызывает на бой мирозданье, а оно ничуть не вызывается. "Старушка три года на Москву сердилась, а Москва и не знала". Что ж поделаешь! Видно, ни арцыбашевскими, ни андреевскими средствами этот упрямый космос не проймешь. Напрасно и забираться "туда, ввысь, где безграничные пространства, вечный кристальный холод, миллиарды сверкающих светил и великая, могучая неподвижность вечности". Сам же видит, что она неподвижна. И не двинется. Это неслыханно, чтобы вечность вступала в сношение с недорослями. Пристают -- только себя тешат.
Другой образчик безграмотности, любопытно убеждение о Арцыбашева, что люди "толкуются" о чем-нибудь, когда они о чем-нибудь толкуют. "Что вы все толкуетесь о самоубийстве?" Похоже на опечатку. Но это повторяется четыре раза. Какая уж опечатка!
Можно бы назвать еще немало книг с "вызовом": это уличный лейтмотив. Но коснувшись учителей, -- не оставить ли в покое учеников? Мне как-то душно стало среди толпы гимназистов, "толкующихся" о вечности. Хоть бы взглянуть в другую сторону.
Другой-то стороны, собственно, нет. Все нити у нас путаны в один литературный клубок. Но можно, при усилии надергать ниточек и более приятных.
Значительным явлением этого года была книга Андрея Белого "Серебряный голубь". О книге много писали, оценивали ее очень разносторонне, и сейчас я не буду касаться содержания; скажу только, что оно сложно и спорно, вряд ли ясно для самого автора, тем более что это лишь первая часть трилогии. Хочу отметить, главным образом, интересные перегибы стиля, его взлохмаченность, метанье, срывы и подъемы. Смешения очень неожиданные; иногда кажется, что есть подражательность, -- Гоголю, например, но это не подражательность, а скорее какая-то стилизация чисто "русского" пафоса ("О, Русь!..." и т. п.). Тут искренность и фальшь, восторг и предательство, простота и вычурность, народничество и интеллигентство, -- в одном узле "правда с ложью сплетены". Очень легко все это целиком приписать самому характеру таланта Андрея Белого. Известно, что его творчество хаотично, запутанно, неумеренно. Однако в стиле "Серебряного голубя" (я все время говорю о стиле) есть, мне кажется, кроме индивидуальных метаний, уклон общий, поиски, предчувствие иного сочетания слов, нового цвета их. Стиль так называемый "декадентский" -- хизнул; он совершил полный круг и, приблизившись к началу своему, опять коснулся "чудных глаз", "щемящей тоски", "роскошных форм" и "неведомых далей". Эти старые слова так слились с устаревшими, "декадентскими", что писатель вроде Арцыбашева, употребляет их наивно, не думая.
В "Серебряном голубе" много можно поставить на счет индивидуальности автора. Но не все. Потому что схожие метанья, схожие перегибы легко заметить и у других современных писателей, не у всех, но у некоторых. И каких отличных от Андрея Белого! Одни и те же предчувствия их волнуют, одинаково смутные и "несказанные", до того не несказанные, что вот я даже о них говорить сейчас затрудняюсь.
В без- о бразности Ремизова, вернее, в безмерном обилии образов, нелепо и тяжко связанных, -- чуется то же, полуслепое, исканье обновленной силы слов, удушье старыми. Или Ремизов опять только индивидуальность? Вот третий писатель с весьма слабой индивидуальностью и без всякого хаоса. Это Алексей Толстой. "Бездн" у него никаких нет, он, по существу, даже мелок (я не о таланте говорю, талантливость его неоспорна), но и он каким-то образом примыкает к уклонам Ремизова и Андрея Белого. Ремизов без сравнения значительнее, тяжелее, но и запутаннее; Ал. Толстой меньше, площе, но зато кристальнее, -- и тем подчас приятнее; в узком смысле -- произведения его художественнее Ремизовских. Близкая гармония достижимее, а Ремизову, чтобы найти свою, нужно взрывать какие-то недра, он, пожалуй, до нее не доберется. И если совершенно не касаться содержания, а только стиля, известной окраски его, -- то Алексей Толстой несомненно близок Алексею Ремизову.
Каждая вещь Ремизова -- это великолепный, многоцветный и стройный узор, вышитый по канве, -- но точно выдернули вдруг канву: все цело, все цвета, все тут; но вместо узора -- лишь спутанный комок шерсти. Такова и последняя его вещь -- "Крестовые сестры" (Альманах "Шиповник"). Нет узора, мешается драгоценная прелесть красок, а тяжкие поиски далекой, только предчувствуемой, гармонии давят на содержание.
Если упрощать, то ремизовская тема будет ясна: не богоборчество, но боговопросничество, даже богонедоуменность. Он не гимназист, и "вызовов" никому не делает. Он и вопрошает робко, скорее жалобится... Кому? В пространство. "Обвиноватить никого нельзя", повторяет он постоянно в своей последней повести.
И мил, и тяжек горько-спутанный узор его...