Я не боюсь слова: критик напрасно пугает: конечно, религия есть также и средство: освещая, как бы лучом прожектора, все явления жизни, вплоть до самых малых, устанавливая связь между ними, религия помогает человеческому их осмысливанию и человеческому к ним отношению.
Я подчеркиваю: все явления жизни. Поэтому и задача аполитизма только повредила собранию: было искусственно обойдено многое, с чем необходимо считаться, необходимо брать именно в луче религиозного прожектора. Не о политике в узкоспециальном смысле я говорю: какие же "спецы" -- писатели! Они на это и не претендуют, признавая разделение труда. Но не забудем: ведь ныне и все самые широкие вопросы -- о России, о свободе, о власти, о большевиках, об эмиграции, -- тоже отошли в ведение спецов от политики.
Получился абсурд: с одной стороны, участники собрания, как бы признав права политиков на новые, обширные, явочным порядком занятые области, стараются об "аполитичности" -- а с другой, все же берут темой "миссию эмиграции", говорят о непримиримости.
Ничего не вышло из компромисса. И политикам не угодили, и своих взглядов до конца не установили и не определили.
Нет. От участников такого собрания надо требовать откровенного бесстрашия. Или религия а все, и тогда беседуйте с аудиторией о ней же, отвлеченно и возвышенно, или религия -- жизнь, и тогда нельзя скользить лучом ее прожектора мимо данной действительности.
"Мы не правые и не левые, -- говорили ораторы. -- Мы зовем к игнорированию правых и левых".
Между тем факт разделения на правых и левых (прошу извинить эти надоевшие и неточные слова, беру какие есть) -- факт не случайный. Он глубже, чем мы привыкли считать его. Внешне проявляясь в обыденности, в чисто политических спорах между партиями и группировками, он тут не начинается и не кончается. В голой политике он не замкнут. Вопрос о правом и левом -- принадлежит к числу так называемых "вечных" вопросов. Пояснения не входят в мою задачу, но если я скажу кратко, что это -- вечная борьба двух воль ("свобода для всех" -- "свобода только для себя") -- остальное понятно будет историку и метафизику равно. Как же сегодняшнее отражение этой борьбы может остаться вне луча религиозного прожектора?
"Мы не правые, не левые... Будьте непримиримыми. Не думайте ни о чем, не желайте России ни свободной, ни несвободной (лишь бы не большевистской), не помогайте ни правым, ни левым, все ошибаются, все плохи. Спокойно пережидайте здесь, пока не кончатся большевики".
Такая неопределенная проповедь пассивного выжидания всегда окажется бессильной, реально, перед другой проповедью, активности: не ждите, забудьте большевиков, возвращайтесь в Россию. Ну, станете рабами в рабской России, -- что за беда! Зато Россия. -- А, может, кто-нибудь из вас и недурно устроится.
Эта проповедь соблазнительна, ибо демагогична, играет на инстинктах, на усталости от бездомовья, а сущность ее прикрыта. Есть, впрочем, и неприкрытая. Молодой студент, известный монархист, сказал недавно в кружке молодежи: "Я, конечно, не "правый" и не "левый". Я совершенно согласен, что красная армия -- наша национальная армия и согласен с Пешехоновым, что надо ехать работать в Россию".