Вдруг вспыхнула: почему так окольничает с ним, точно не смеет сказать ему то, что резко и определенно говорит всем?
И, делая усилие, грубовато произнесла:
— Я считаю себя непригодной для общественного дела. Особенно для такого, где нужна определенная вера, огонь внутренний, полная искренность перед собой… Было бы недобросовестно.
Сказала — и раскаялась. А если Михаил примет это за упрек — ему?
Сменцев очень равнодушно пожал плечами. И со снисходительной ласковостью проговорил:
— Бросьте это, Наталья Филипповна. Не копайтесь в себе. Сначала о деле думайте, а потом уж о своих настроениях и способностях. Кто судья самому себе?
Михаил вспомнил, что Флорентий тоже говорил ему те же почти слова: «как судить тут себя?» Слова те же и смысл их тот же, но почему совсем иначе звучали они?
Очень уж было поздно, когда Роман Иванович собрался уходить. Думали, Юса нет, но оказалось, что он дома, только из скромности не зашел в столовую, а прямо лег спать.
— Это добрый знак, — смеялся Роман Иванович, надевая пальто. — Он очень способный молодой человек; знаете, что-то общее у них есть с Флорентием. Разные биографии, конечно…
«Оба дураки», — вспомнилось Наташе. Стало обидно, ведь неправда же! А Михаил сказал: