Детство с его патриархальной "учебой", отрочество и, наконец, -- Ваня студент.
Роман развертывается. Не покидая своего героя, автор, через него, показывает нам картину Московского университета 30-х годов, лица всем памятных профессоров, некоторых студентов... Что увидели в этой блестящей эпохе глаза сосредоточенного, немножко равнодушного, Вани Гончарова? Здесь я улавливаю первый недостаток "романа": автор чрезмерно влюблен в своего героя. Благодаря этой влюбленности Ляцкий не всегда видит в ярко выпуклом образе Гончарова, им же самим нарисованного, то, что видим мы... Несомненная "безвечная веселость" юноши, как и его ранняя любовь к литературе, его обожание Пушкина, его зоркость и наблюдательность... Но несомненно также и присутствие какого-то старчества уже в Гончарове-студенте. Он не открыто весел, он всегда отдельно, в сторонке, на отлете... И он не почувствовал, где бьется пульс жизни современного ему Московского университета.
Но университет кончен. Ваня опять дома. Семья смотрит ему в глаза, он франтит и танцует на симбирских балах. Конечно, он не весь в этом, его тянет в Петербург, но... через год он поступает на службу к местному губернатору Загряжскому. Это важный момент в жизни Гончарова. С этой "службы", какова она ни была, начинается нудная лямка долгих-долгих лет. Да, тягота, скука; вечная помеха делу душевному -- литературе; чины и повышения, медленные, Гончарова не занимают; а все-таки.... "служба" в его природе. "Он одного дня не мог бы представить себе вне службы", -- заключает даже Ляцкий.
Лишь тогда, когда Загряжского выкинули из Симбирска, осуществилась мечта Гончарова попасть в Петербург. Он едет туда "для души", конечно... хотя, разумеется, и служить. Очень скоро удалось ему пристроиться в Мин. Финансов, где он и остался на долгие годы. "Департамент" -- тоже какая-то сторона его души.
Другая сторона ее нашла, для возрастания, счастливую почву в семье Майковых. Здесь Ляцкий вводит нас в атмосферу одного из типичных уголков тогдашнего Петербурга. Прелестный "эстетизм" этого уголка не был в главном течении интеллектуальной жизни, а чуть-чуть "в сторонке", что как нельзя более подходило Гончарову. В приятно разреженном воздухе этого изящного салона он и возрастил свой талант.
Первые литературные опыты его читаются и перечитываются в дружеском кружке. Медленно обдумываются они, медленно пишутся, -- все медленно у Гончарова. Наконец готов и много раз прочитан вслух первый роман -- "Обыкновенная история". После долгих колебаний, -- Гончаров мнителен и самолюбив, мягкотел и настойчив, -- он уступает друзьям и решается напечатать роман. Ему нужно для этого выйти из "уголка", соприкоснуться с кругом литераторов, чуждым ему по духу и по темпераменту. Ляцкий дает нам живую историю этого первого соприкосновения своего героя с Белинским, Некрасовым, Языковым, Панаевым... "Неистовый Виссарион", конечно, увлекся произведением нового (если и немолодого) романиста. Это неудивительно: Белинский часто ошибался, но часто и прозревал, сквозь настоящее, будущее... Что удивительнее на первый взгляд -- это шумный успех, "фурор", который произвела "Об. история" (напечатанная в "Современнике" 47 г.). Этот роман недаром кажется нам таким устаревшим. Сколько ни защищай его влюбленный в автора Ляцкий, надо признать, что это первая проза Гончарова, хотя бы по искусственности и многословию, не очень далеко стоит от романов Панаева. Успех можно, впрочем, объяснить: настоящая оценка неувядаемой прозы Лермонтова, Гоголя, Пушкина была тогдашнему средне-литературному читателю еще не под силу. "Обыкнов. история" давала новое, но в меру, не отрывая резко от привычных форм. Гончаров вообще не "новатор"; он типичный эволюционист. Двигается вперед неуклонно -- и медлительно, а потому чуть-чуть с запозданием. Даже в романах, сделавших его писателем первоклассным, заметны следы этого запаздывания. От многословия не свободны ни "Обломов", ни "Обрыв".
Сделавшись "известностью" -- Гончаров не изменил ни себе, ни своим симпатиям. Он остается верен и "уголку" Майковых с его "чистой эстетикой" и, с другой стороны, остается верен и... "департаменту". Такова его природа.
Но хоть и лежала эта двойная, половинчатая, жизнь в его природе -- она, с годами, все усиливала его мрачное душевное состояние. Его влекло к неподвижному покою -- и к широкому миру, к новым впечатлениям. Когда друзья поймали его на полушутливом слове и выхлопотали ему служебную командировку на "Фрегате Паллада" -- он пришел в неподдельный ужас. Как? Ехать? Да куда? Да зачем? В два месяца, до отъезда, измучил себя колебаниями и сомнениями. Из Лондона чуть не вернулся назад... да махнул рукой и поехал.
Очень русский человек -- герой Ляцкого. Но не русский "интеллигент", а полубарич-получиновник, с мнительностью и -- что скрывать! -- невыносимостью старого холостяка. Умный и зрячий -- он сам прекрасно в себе это видел.
По уверению Ляцкого -- Гончаров вернулся из плавания "уже не тот". Но мы особенной перемены не видим. Художник в нем, правда, созрел: "Фрегат Паллада" -- книга уже мастерских описаний. И все-таки, оправдание его тогдашней "славы" было еще впереди.