Из церкви, вплоть до нашего дома, шла громадная толпа. И все стояла у дверей, не расходилась, чернела на белой, лунной, пустой улице. За кем шла? За будущим мучеником Вениамином или за будущим предателем его -- Введенским?
-- Требуют еще Владыку, -- сказала мне впопыхах старушка моя, бегавшая к воротам. -- Он два раза опять к ним сходил, благословлял, уговаривал. Теперь, может, дадут покой.
Луна выше, дом давно потемнел, час уже третий. И вот опять -- глухие стоны на улице. Подхожу к окну. Пусто, бело, светло от луны. А по середине улицы -- маленькое, черное копошится, кричит. Ну, конечно, опять убили. Надо же, под окнами как раз.
Посылаю узнать к бывшему швейцару. Но он на улице. Тащит черное -- оно упирается. Криков не разобрать. Все равно, -- идем сами вниз. Оказывается: последняя женщина из толпы решила не уходить от дверей, пока еще раз не увидит Вениамина. "Не уйду! Не уйду! Ходу к Владыке!" "А за милицией? А за комиссаром?" Не слушает.
С середины улицы ее убрали, но она у стенки, в снегу, просидела до утра... и Вениамина дождалась, если не замерзла.
II
Ну, а Введенский? В чем было его очарование для прозелитских сердец -- и для "хромой Ани"?
Послушать его было надо, и мы пошли -- не с поклонниками, меня "на него" звавшими, -- а с людьми действительно религиозными. Они его уже знали, но говорили уклончиво: "Сами послушайте".
После этой проповеди дело, для меня, по крайней мере, стало необыкновенно ясно. Когда мы выходили, кто-то спросил: "Ну, что скажете?". Только одним словом и можно было ответить:
-- Кликуша.