Он обожает, как Смердяков, -- "стишок". Обстоятельства благоприятны; в той области, где он действует, -- в церковной, -- никаких больше внешних запретов и границ нет: все позволено. О внутренних рамках, о внутренних мерах он, может быть, и не думал никогда. Ему кажется, что наступило время творчества для него, Введенского, -- и он начинает "творить", не стесняясь сообразно своей природе. С упоением "подпускает стишок", "обновляет" богослужение... посредством Игоря Северянина. Неистовый Антонин потом, вдолге, потянулся было за Введенским, тоже стал вводить "стишок" в литургию, однако того "модерна" не достиг, ибо и стихи-то читал Марии Конопницкой. Вскоре же, по голосу прежних навыков (он все-таки не религиозный "прощелыга") как будто и совсем отстал от молодого "товарища".
Лекции и беседы Введенского с молодыми "братчицами" были уж совсем "поэтические". Новое распутинство, декадентское, -- в известном смысле и не такое, может быть, внешне грубое, -- цвело густо. Смех, веселье, декламация... "Чего хмуриться? Гляди веселей...". Это слова уже не Введенского, а самого Гришки. И, пожалуй, в его-то устах они натуральнее. Когда он их говорил -- в России не расстреливали (по статистике!) в час по 52 человека. Это лишь в годы Введенского: именно тогда требовал он непрерывного веселья и веселился сам. Час просмеются, другой стишки почитают, -- глядишь, 104 человека укокошено, а совсем незаметно. Истинная находка для "советского правительства"!
Неофитским интеллигентским сердцам трудно было не увлечься этой помесью Распутина с поэтическим Смердяковым.
Для "черного" же народа Введенский надумал особую, специальную приманку.
Вышел как-то на амвон и начал:
-- Дорогие сестры и братья! Хочу поделиться с вами радостью, милостью Божьей, мне ниспосланной. Господь помог мне совершить чудо...
Далее -- пространная повесть о расслабленной, два года лежащей на одре, и о том, как он, Введенский, помолившись, сказал ей "встань", и она встала и стала ходить, и даже Бога благодарила на коленях.
Со своими чудесами Введенский очень возился, постоянно к ним возвращался.
Но он расчеты строил без "народа", его не зная ни прежде, ни в данный момент.
Для народа, для вот этой демократической толпы, храмы переполняющей, -- Введенский был, прежде всего слишком шумен. Забывают, говоря о религиозном подъеме в России, -- а это надо помнить и понимать, -- что сейчас люди, в церкви стоящие, тихи, так жадно тихи, словно и в церковь-то их потянуло -- за тишиной. И нигде нельзя так пронзительно понять, ощутить меру страданья России, как сегодня в церкви, как сквозь эту последнюю тишину.