Нелегкое бремя выпало на долю "Современных Записок". Быть единственным на свете русским "общественно-политическим и литературным" журналом", свободным, но издающимся не на родине, в сложный исторический момент, -- положение столь трудное и ответственное (кстати, оно и без прецедента), что подходить к журналу с критикой следует очень осторожно. В самом деле, есть же мера сил человеческих. Думаю, если бы руководители этого дела были сплошь гениями, то и они безупречно с задачей не справились бы; а, пожалуй, у гениев и вовсе ничего бы не вышло.
Но критик не всегда критикует для критики. Порою это не суд, а помощь; ибо взгляд со стороны действительно может стать помощью. Как часто удивляли и огорчали меня писательские самолюбия! Ведь если критик предается суду ради суда -- надо только оставить его без внимания; если он ошибается -- надо разъяснить ошибку, а нет -- опять пройти мимо; если же, во взгляде со стороны, есть кое-какая правда, -- почему ею не воспользоваться? Впрочем, вопрос критики слишком важен, им следует заняться отдельно. Возвращаюсь к 29 книге "Совр. Записок".
Книга очень приятная в некоторых отдельностях. Но, по сравнению с иными из прежних, -- очень малоцельная. Я понимаю, что при безмерно ответственном положении журнала, именно цельность его, ощутимое присутствие единого связующего духа, определенный лик, -- есть то, что наиболее трудно достигается. Однако ценность единства, хотя бы приближения к нему, слишком важна. Всякий раз, когда начинает чувствоваться в журнале устремленность к этой общесвязанности, -- хочется его особенно приветствовать. И, напротив, уступки внешнему напору, расширение журнала в ущерб углублению, уклон в эклектизм (такой понятный!) невольно огорчают. Не хотелось бы, а приходится иногда сказать о "Совр. Записках", о их (пусть вынужденной) широте, приблизительно то же, что говорит в этой книге Степун о "Пути": он отмечает, как следствие чрезмерной широты, притупленность конкретного острия. Получается "размашистость" и та "категория "вообще", которая и делает лик журнала неуловимым.
Говоря о книге 29-й, в частях приятной, я и начну с этих самодовлеющих отдельностей.
Для оценки некоторых литературных вещей данного номера мне хочется воспользоваться статьей Муратова (там же помещенной) -- "Искусство прозы". Статья эта, довольно парадоксальная, в выводах спорная и не вполне стройная, имеет, однако, несколько хороших определений существа художественной прозы. (Между прочим и мысль, что русская литература гораздо более, чем это думают, связана с европейской, -- очень верная мысль.)
"Русская беллетристика, -- говорит Муратов, -- не богата ни мыслью, ни воображением... и не эти два элемента играют в ней главнейшую роль... Гоголь и Достоевский -- какие-то гениальные исключения... Русская проза скорее пошла в сторону жизненности, проявленной Толстым с едва ли бывалой когда-либо силой".
Об этой "жизненности", -- главной линии, идущей от Толстого, -- Муратов говорит и далее, называя ее "редким и самым таинственным литературным даром". Нужно, однако, обладать им в высокой степени, чтобы на одном этом элементе построенная литература оказывалась действительно литературой. Муратов (совершенно ошибочно, на мой взгляд) причисляет к первым после Толстого обладателям этой силы -- Горького. "Другие же, менее счастливые от природы, беллетристы принуждены искать выхода... в обостренной любви к слову...". "В слове, в узоре или музыке слов... художественная проза, начавшая утрачивать жизненность и не имея опорных точек ни в мысли, ни в вымысле, стремится обрести новую формальную базу ".
Бунина и Зайцева (сближая их) Муратов приводит как пример беллетристов, "менее счастливых от природы" нежели Горький, силу "жизненности" не утративший. Но если даже принять муратовское разделение и терминологию, т. е. назвать известный элемент художественного дара -- "жизненностью" (линия Толстого), то как раз Бунина тут следует поставить в первую голову. В смысле преобладания "жизненности" над мыслью и воображением -- Бунин типичный русский беллетрист. Мастерство слова? Вряд ли это какие-нибудь поиски "новой базы", по Муратову; это, ведь, не мастерство для мастерства, а лишь средство доводить описательство до совершенства, до наглядности, до воссоздания самого предмета. В данной книжке "С. З." очерк Бунина "Воды многие" -- один из ярких примеров такого, на одном элементе построенного, "жизненного-только-жизненного", русского искусства. И это самый подлинный, самый настоящий Бунин. Читая его морской дневник, совершенно забываешь, что в этом "беллетристическом" произведении нет ни мысли, ни воображения. Такова сила "жизненности" художника. Он дает только море, небо и свои ощущения перед ними, и дает с такой всесторонней законченностью, что трудно желать большего. Мне даже приходит в голову: не делаем ли мы ошибку, когда требуем от Бунина, помимо его изобразительности, его "жизненности", -- еще чего-то другого? Не было ли бы разрушением известной, уже достигнутой, гармонии, если бы художник стал вмешивать в свое творчество и два другие, по Муратову, элемента? И разве уже не случалось с ним этого? Давал ли он нам тогда что-нибудь равное "Водам многим"? Этот очерк -- тот прекрасный, беспримесный Бунин, которому мы можем только радоваться.
Между "морским дневником" и рассказом Зайцева "Странное путешествие" я никакой близости не вижу. Да, пожалуй, и вообще нет особенной близости между этими двумя художниками. Если Бунин сидит с головой в жизни, ворочается в ее бессмысленной гуще, то Зайцев полулегко, полуосторожно прикасается к ней, а иной раз даже около ходит, издали поглядывает. Его прозрачная нежность часто кажется слабостью. Он созерцатель; описания действий, особенно грубых, как убийство, ему не удаются. В "Странном путешествии" есть захватывающие, пленительные места, -- образы ночи, сумерек, снега, дороги, -- но в общем рассказ не то что не строен, а как-то не все в нем договорено.
Я ничего не скажу о двух произведениях молодых авторов, именами которых "Совр. З." хотели, очевидно, внести разнообразие в ряды своих постоянных сотрудников. Это первая попытка, и неудачей ее не следует смущаться. Муратов нашел бы хорошее определение и место для "художественной прозы" такого рода. На мой взгляд -- рассказы не плохи: они просто... никакие. Оба, притом, экзотика. Да, впрочем, экзотика и стихи 29-й книги: от Персии -- к Иудее.