Напротив, об отрывке из исторического романа-эпопеи Алданова, -- "Заговор" -- хотелось бы сказать очень многое. Не этом именно отрывке, а целиком о романах и о самом -- интересном и новом -- писателе, русском европейце. Его подход историческому роману стоит серьезного исследования. Не на газетных столбцах, конечно, и не в "сборной" рецензии о книжке журнала, но мечту мою о таком исследовании я непременно когда-нибудь выполню.
Что такое "Мессия" Мережковского? Исторический роман? Может быть, и не роман; во всяком случае не "исторический", а "преисторический". Мы, кажется, не знаем романа, действие которого происходило бы за полторы тысячи лет до Р. X. Материалы по истории Египта исключительно обширны, и роман, конечно, написан на основании всестороннего их исследования, -- но все равно, он читается, как сказка. И там, где начинаешь верить, что все это было, -- веришь именно как сказке, особой, "сказочной", верой. Неизбежная выдумка так переплетена с действительными фактами, что легко впадаешь в ошибку: раз угадав общее намерение автора -- показать близость образов древности к образам последующих времен, вплоть до наших дней, -- часто относишь насчет выдумки то, что взято из подлинных документов, и наоборот. Царь Египта Ахенатон, "сын Божий", повторяет почти евангельские слова: "Никто не знает Отца, кроме Сына". В веровании древнего Египта, в религии "страдающего Бога", Мережковский видит как бы предчувственное, предображенное, христианство. Ахенатон -- не сын Божий, но тень идущего в мир Сына.
Условно-торжественному языку романов древней эпохи Мережковский предпочел язык вполне современный. Я не думаю, чтобы это была принципиальная ошибка; но тут необходимо самое тонкое чувство меры, и мера эта не везде, может быть, Мережковским соблюдена. Сложность замысла, в связи с манерой письма и сложностью обстановки, замедляют действие, и лишь в этой, 29-й, книге характер царя Ахенатона, несколько напоминающий характер князя Мышкина, выступает во всей своей нежной, действительно почти христианской, силе-слабости. Известно его несчастное царствование; печать обреченности лежит на этом древнем прообразе Сына Божия, на царе египетском -- предтече Царя Иудейского.
Переходя от литературы к отделу "Культура и Жизнь", отмечу, прежде всего, убийственную отповедь "Верстам" -- В Ходасевича. О "Верстах" писали много, -- слишком, кажется, много. После заключительного слова Ходасевича говорить о них больше нечего. Ходасевич не только сказал, но и доказал, что писательская группа "Верст" со своим руководителем "стоит не лицом к России, а лицом к ее мучителям"... и когда зовет в Сов. Россию -- "заманивает в застенок". По своей определенности и решительности эта статья очень не похожа на рядом напечатанную заметку Степуна о "Пути". Тон последней -- самый определенно-мягкий и нерешительно-осторожный. С одной стороны, "острые и очень интересные заметки Вышеславцева радуют (автора) крупным ракурсом парадоксальной мысли", а с другой -- эти же ракурсы оказываются "явно основанными... на недоразумении". "Нет сомнения, что религиозное сознание "Пути" духовно сложно, глубоко, философично...", однако "нет сомнения и в том, что евразийство гораздо жизненнее и политически действеннее направления "Пути"". "У евразийцев... (кстати, участвующих и в "Верстах") налицо есть талантливая общественно-политическая выдумка...". Это уж более определенно. Но если вспомнить, что буквально на предыдущей странице Ходасевич говорит о "евразийской темноте и нарочито-пифийственной неясности" и, наконец, о том печальном повороте евразийцев, который ныне уже не подлежит сомнению ("заманивают в застенок") -- то, пожалуй, о данной определенности Степуна лучше пожалеть. Все-таки страницы одни и те же, одного и того же журнала. И -- вне педагогики, -- но читателю надо кому-нибудь верить; как же ему о евразийстве думать, по Степуну или по Ходасевичу?
Это, конечно, мелочь; общий смысл чрезмерно затушеванной статьи Степуна следует искать в той стороне, в какой "Совр. Записки" сохраняют наибольшее единство и свой собственный лик: в стороне политической. Несмотря на допущенную и тут большую широту -- вряд ли кто-нибудь усмотрит легчайшую измену "Совр. Записок" своему либерал-социалистическому лицу. Оставляю, впрочем, разбор политического отдела людям более меня компетентным; я -- говорю о всем журнале; а единство и определенность линии в каком-нибудь одном отделе еще не дают общего единства. И вот нечто, меня смущающее: я не понимаю, из каких внутренних соображений исходят и в каком плане действуют "Совр. З.", помещая ряд статей по вопросам религии.
То есть внешние соображения, конечно, ясны: журнал не только литературно-политический и общественный; сейчас в нашей общественности вопросы религиозные стали актуальными, и "С. З." не могут пройти мимо актуальности. Но достаточно ли этого по отношению к той области, о которой идет речь? Художественной литературе, например, можно, в крайнем случае, просто раскрыть двери, и журналу дано некоторое право (спорное, но допустим!) не иметь тут ни собственного взгляда, ни своего -- так называемого -- "направления"; к вопросам политики, однако, подобное отношение кажется нам невозможным; возможно ли оно, в исторической обстановке данного момента, к вопросам религиозно-философским? Между тем, подбор сотрудников, статей и заметок по этим вопросам в "Совр. Записках" такой случайный и неожиданный, что кажется, что будто вовсе нет подбора, и журнал тут вовсе никакой собственной позиции не имеет. Да и можно ли вывести мало-мальски определенную позицию из соединения статей Гурвича, Зеньковского, Степуна, Бейлинзона и других? Читатель, во всяком случае, больше получил бы удовлетворения, если б прочитал или одного Гурвича, или одного Зеньковского. Мог бы согласиться -- не согласиться, принять -- отвергнуть, мог бы разобраться и воспользоваться ему нужным, наконец (в статье Гурвича, например, немало этого нужного, хотя написана она неотчетливым, неудачным языком); теперь же у всякого читателя, кто бы он ни был, от хора разнозвучных голосов, остается в голове лишь унылая смута.
Если мы еще заметим, что статьи по данному вопросу очень утяжеляют книгу, без того довольно тяжелую в отделе политическом, то придется спросить себя: не напрасно ли "Совр. Зап." так щедро отдают свои страницы этим вопросам, -- хотя и актуальным, но в разрешении которых сами они пока не хотят или не могут принимать участия?
Библиографический отдел 29-й книги -- интересен, несмотря на то, что составлен менее живо, чем в некоторых предыдущих книгах и тоже грешит тяжеловесностью.
Но вернемся к началу, вспомнив еще раз, какое бремя возложено на единственный наш свободный журнал и с каким достоинством он его несет. Слишком многочисленны препятствия, которые приходится ему преодолевать на пути, и слишком понятны, при данных условиях, неизбежные промахи, временные мелкие неудачи. А путь верен. "Современные Записки" -- это подлинное русское культурное дело.