От поэзии -- через "художественную" статью Ходасевича (о Белом) и через "религиозную" -- нового сотрудника "С. З." Бердяева, -- мы перейдем далее, к статьям "просто".
Ходасевич о Белом -- это, действительно, нечто художественное: с таким искусством статья написана. Критик ничего как будто не говорит о Белом, да и в самом деле не говорит, не рассказывает: только показывает героев цикла романов Белого, соединив их в группы, рассортировав и проштемпелевав. Больше ничего. Затем обрывает, точно занавес задергивает. Но читатель уже вынес из этого показа больше, чем вынес бы из рассказа. Сам догадался, в чем дело: дело же не в романах и романисте, а в патологии, и в том, что одаренный когда-то художник постепенно превратился в индивидуума, страдающего всякими маниями, особливо манией преследования. Ходасевич бесстрашно сдернул с романов и бредов Белого все накрученные лохмотья "общественности", и мы увидели просто чудовищные образы больного воображения, ни к чему и ни к кому, кроме самого создателя их, не относящиеся.
О Бердяеве можно сказать всего два слова. Автор как религиозный мыслитель и как писатель достаточно известен. Тема данной статьи -- церковь и государство, точнее -- отношение православия к государству. По этому поводу Бердяев сказал очень много верных вещей, таких верных, что ни мне, да и никому другому, я думаю, не придет в голову их оспаривать. Тем более, что ничего нового среди них нет; все давно известно, и самим Бердяевым уже не раз было высказано.
Десятилетие февральской революции отмечено в книге "С. З." несколькими статьями. Живая и образная заметка М. Цетлина возвращает нас в самую атмосферу февральских дней. О значении и смысле их говорит М. Вишняк в первой своей статье "Февральская революция". Пожалуй, не далеко отходит он от этой темы и во второй: "Политика и история в "Истории русской революции" П. Н. Милюкова", -- так как главные фактические возражения автору книги относятся к эпохе февраля, Врем. Правительства и т. д.
Эта вторая статья Вишняка весьма примечательна. Я остановлюсь на ней, не касаясь, впрочем, предметов спора, не входя в существо детальных возражений Вишняка. Статья интересует меня совсем с особой стороны.
Прежде всего, отметим горячность возражений; отыскивая противоречия, критик стремится доказать, что "История" написана не столько рукой историка, сколько политика.
Автор книги, цитирует Вишняк, хорошо сознает, что для истории революции в строгом смысле время не скоро настанет". Но в том же предисловии он утверждает, что его "История" принципиально отказывается от субъективного освещения. Так ли это? Вишняк приводит другие противоречащие, по его мнению, цитаты из предисловия, где автор говорит о "группировке фактов, уже дающей известный комментарий к событиям", о "руководящей линии" для "определенных политических выводов" и т. д. Подвергнув первому детальному обзору эти "группировки" (с "предрешенными" политическими выводами), Вишняк приходит к такому заключению: "Интересная работа Милюкова не есть ни философия, ни история Русской революции. Это история и философия участия в революции к-детской партии".
"Мы не пишем здесь своей истории революции", спешит оговориться Вишняк, "...мы не станем, поэтому, взамен искусственной и, как мы утверждаем, партийно-политической конструкции и схемы Милюкова, предлагать свою...".
Оговорка знаменательная, но тщетная: все дальнейшая часть статьи Вишняка, факты, которые он тоже группирует, -- только по-своему, -- тоже освещает, -- только по-своему, -- горячность, с какой он делает из них выводы (свои, конечно) -- слишком ясно показывают стороннему наблюдателю: Вишняк, м. б., и не хочет, но свою историю революции, возражая Милюкову, все-таки пишет. Пишет до мелочей: взгляду Милюкова на действия и позицию Керенского -- противопоставляет свой, взгляду на историю Корнилова -- опять свой. Поэтому все упреки, с которыми обращается к Милюкову Вишняк, -- должны быть с правом обращены и к нему самому.
Чтобы признать это, Вишняку стоит вспомнить собственные слова в начале статьи: "Близкое политическое участие в революции отнимает возможность быть нелицеприятным судьей событий. Оценка "участника" очень редко совпадает с приговором не только будущего историка, но и историка вообще".