Книга Оцупа -- зрелее книги Терапиано; последний еще смотрит вширь, первый -- уже вглубь. Но они оба, при всей их индивидуальной разности, находятся на той же линии русской поэзии, линии, идущей в ту же определенную сторону: к новой простоте, к новой -- и вечной -- глубине.

Нет, поэзия завтрашнего дня не будет бояться ни скромной одежды, и "мысли"; дикарское увлечение яркими побрякушками и заведомой глупостью -- прошло. "Урожденные" останутся, конечно; недаром есть хорошая пословица: "Quand on est bЙte, c'est pour longtemps" {"Если глуп, то это надолго" (фр.). }, и другая, особенно значительная в наше время: "Дурак красненькое любит". Но до таких, с их любовью, нам дела нет. Нам важно, чтобы жила и росла поэзия, жили и вырастали поэты, т. е. люди, прежде всего понимающие, что такое поэзия.

Тут я, на мгновение, возвращусь к началу, к вопросу об "уме" поэзии. И в постановке более широкой, общей, вне всякой современности. Защитники глупости приводят, обыкновенно, пушкинские слова: "Поэзия должна быть глуповата". Или тупо твердят: "Настоящий поэт поет, как птица". Я не знаю, стоит ли считаться с этими доводами, серьезно на них возражать. Они сами собою падают при малейшем понимании, что такое поэзия и что такое поэт. Как бы хорошо ни пела птица, она поэзии не создает; для этого нужен поэт, человек, обладающий известной совокупностью положительных человеческих свойств (не только ума, конечно, но и ума). Чем совершеннее внутренняя сгармонированность, т. е. личность поэта, тем совершеннее его поэзия. Пушкин, один из умнейших русских людей, обладал этой таинственной, неопределимой и неповторяемой сгармонированностью в высшей степени. Если он сказал: "Поэзия должна быть глуповата", он разумел не "глупую" поэзию, -- а тот луч "умного безумия", который часто кажется глупым -- глупостью.

Поэтическое творчество, само по себе, -- не есть нормальное состояние человека. Оно, по качеству и свойству (о мере я не говорю), есть тот же "мистический экстаз", явление, в сущности, не исследованное (да, вероятно, и неисследимое), которое так гениально определяет Рейсбрук. Удивительный это момент полного единства личности, высшая точка ее гармонии. Личность в ее "triple unitИ" {"тройном единстве" (фр.). }.

Пока не требует поэта

К священной жертве Аполлон

-- все, что должно собраться в узел -- пребывает в поэте нормально-разрозненно; но должно пребывать, быть, чтобы в момент "священной жертвы" слиться в сверхнормальном единстве...

Повторяю: проводя параллель между поэтическим творчеством и экстазом, я не говорю о мере, степени, о количестве. Я говорю об этих двух явлениях в категории качества. И тут они оба -- одно и то же. Оба предполагают обострение всех человеческих способностей как чувственных, так и умственных.

Русская поэзия? Если ей суждено возрастать и крепнуть (чему верится!) -- молодые поэты пойдут вперед обновленным путем: они будут искать себя, чтобы по-своему понять мир и по-своему, по-новому, отобразить себя в нем.

Долгий, трудный путь. Он едва намечается. А все-таки намечается. И Оцуп, и Терапиано, и многие другие, при всем их данном несовершенстве, уже видят его. И тот, у кого хватит сердца, воли и ума -- найдет в себе настоящего поэта.