Видны эти несмышленыши и теперь, здесь, в приблизительно-нормальных условиях эмиграционной жизни. Процентно их даже не больше прежнего. Но общая тяга к глупости -- решительно прошла. Поэтому я не сказал бы, что сегодняшняя Русская поэзия -- глупеет. Напротив, у нее тенденция -- умнеть. Она уж стыдится всяких "заумных" языков и недавней, комичной, претенциозности; она тщится восстановить свою правду и простоту. "Урожденные" пребывают, конечно, как созданы; они всегда -- ни с места. Но не они же делают поэзию. Хороши бы мы были, если б вздумали о ней судить по таким, например, беззаветным глупостям: "проходило" какое-то "Дево, прозябши клас, полем, дуновеньем весен и молитовками Нила". Оно проходит, -- а "на вешней воле сверк и синь, ручейки трясутся, мошки...". Вдруг, "из-за дверцы худоватой слышен голос грудоватый"... и т. д. Или: "На самой несравненной стороне моей души -- для Вас -- горит бумага...", "щегольское пламя хватает поцелуи. Голова моя глядит на брошенную Вами смешную тень в пол комнаты".
Эти глядящие головы и грудоватые голоса с "полом" в неизвестном значении я беру из тощенького сборничка (изд. "Благонамеренного"). На нем написано: "Шаховской. Предметы". Книга в продажу не поступает. Цена 0,20 долл. Внутри -- предметы, вроде цитированных. Бесполезно доискиваться, кто, что, о ком, о чем и для чего. И если бы здесь, в эмиграции, выходили в свет все такие "предметы", то пришлось бы без всяких оговорок согласиться с В. Ходасевичем: дa, русская поэзия поглупела и глупеет с каждым днем.
Но, к счастью, Шаховской из "урожденных"; в этом качестве он -- "вечник", и, говоря о современной, сегодняшней, русской поэзии, мы спокойно можем им не заниматься.
Вот две новые книжечки двух молодых поэтов, на которых я остановлюсь. Сразу скажу, что стихи -- не совершенные, авторы -- поэты не законченные, лишь "становящиеся". Но в этом становлении -- главный их интерес, так как обе книжки относятся к сегодняшнему дню нашей поэзии, -- а может быть, и к завтрашнему.
Поэты -- И. Оцуп ("В дыму") и Ю. Терапиано ("Лучший звук"). Книжки были уже отмечены в печати. В. Ходасевич, в справедливой статье своей, берет их вместе и проводит между ними тонкие параллели. Признаться, мне тоже хотелось сначала подчеркнуть их общность, но, после внимательного чтения, меня заинтересовала разнострунность этих двух лир (чтобы выразиться по-старомодному), различность этих двух душ. И то, что при такой непохожести, общность между ними остается, -- общность времени, поэзии и ее современного уклона к "поумнению", -- кажется мне особенно значительным.
Ю. Терапиано, говорит Ходасевич, знает себя, хорошо взвесил свои возможности, в нем чувствуется холодок расчета. На мой взгляд -- Терапиано мало себя знает; интересуется собою, -- в хорошем и нужном смысле ("О, дай мне видеть подлинный твой лик..."), -- но ему еще некогда: слишком захватило его то, что вокруг. Он смотрит назад; прилепляется к тайнам древности; он увлечен Востоком, -- именно увлечен. Многие из увлечений, конечно, пройдут; но от хороших увлечений всегда остается след, известное знание, известная расширенность взгляда. Благодаря темам, у Терапиано есть склонность к излишней торжественности; но это не значит, что он не чует и прелести простоты. Во всяком случае -- он везде хочет быть понятным и отнюдь не боится "мысли" в стихотворении, -- ума в поэзии.
Я не могу угадать, в чем найдет Терапиано себя окончательно, где будет его "подлинный лик". Но и не нужны преждевременные догадки. Нужно только подчеркнуть, что тут есть движение и что лик свой поэт может найти, если у него хватит на это воли. Ибо поэзия требует не только таланта; она требует еще многого другого, и, между прочим, воли.
Николай Оцуп -- старше Терапиано, и его движение уже гораздо яснее, нагляднее. Помнится, несколько лет тому назад я писал о его первых стихах; утешительного в них было мало. Не то, что определенно-подражательные, -- они были не индивидуальны, не свободны, и очень соответствовали атмосфере и состоянию тогдашней, предпереломной, поэзии. Это были, в большинстве, условные стихи, даже недурные по форме; но они-то были, а поэта -- не было. Это отсутствие недоказуемо; однако всегда несомненно, потому что стихи без поэта -- почти не "слышатся", и так же не увлекают, как не насыщает хлеб, сделанный из папье-маше. К счастью, Н. Оцуп и тогда был не ровен; если бы ровен -- не стоило бы и указывать ему на его беду, предупреждать об опасности...
Теперь, в этой последней книжке, он тоже не ровен. Но это уж другая, -- отрадная, -- неровность: мутное старое облако отходит, лик поэта, прежде едва сквозивший, становится все яснее. В книжке Оцупа перебойное движение -- вперед -- поосязательно: стоит лишь поставить рядом какое-нибудь его раннее стихотворение с любым из последних, помеченных 26 годом: "Душа моя", "Стук сердца", "Не все ожесточились" и т.д.
В. Ходасевич говорит, что Оцуп "стремится выйти из себя", признавая, однако, что эти "выхождения" -- самое в нем интересное. Не точнее ли назвать их поисками и "нахождениями" себя? Поисками -- во всяком случае; а ищущий, как известно, всегда находит, если только искать не устает.