Не Белинские и Чернышевские требовали от Григорьевых волевого выбора пути (и жертвы) -- сама жизнь требует их от человека. История (движение) требует -- и жизнь. И даже так, что чем сложнее, богаче, глубже душа -- тем нужнее для нее человеческое волевое самоопределение:
. . . . . . . . . . . . . .
Ты человеком быть обязан...
А если ты поэт -- тем более обязан -- вдвое...
Загородная вилла с ее коротенькой, эстетической свободой, где ныне живут "художники слова", -- не вечный приют. Кое-кому она еще по плечу, но другие скоро начнут задыхаться. Вот хоть бы тот же Блок. Он уже вопит, что ему тесно, Душно; а если не знает, отчего тесно, если еще мечется на Несуществующих "либералов", на неповинных их внуков, -- узнает когда-нибудь. Лишь бы не поздно. Долгая безответственная свобода, внечеловечность, -- они затягивают, воспитывают безволие. И как трудно, как трудно пробиться сквозь стену привычного благожелательного невнимания! Блок едва почувствовал тесноту безответственного (то есть бесправного) положения; настоящих слов, за которые мог бы ответить, -- еще не нашел. Но когда найдет -- будут ли они выслушаны? Ему привыкли улыбаться, только улыбаться, как хорошенькой женщине и ребенку. На современном признанном писателе-художнике лежит штамп, и пострашнее тех, что употреблялись во времена Белинского и Григорьева. Этот штамп -- "все позволено". Все, потому что нам до вас нет дела. Все, потому что как люди, в общей работе, в борьбе, в тяжком труде исторических сдвигов, в буднях жизни, -- вы не с нами, нам не равны и -- нам не нужны.
Крупный талант, осознав свое положение, никогда с ним не примирится. Выйдет победителем или нет, -- но бороться будет. Не в словах, которыми написал Блок свою статью "Судьба Ап. Григорьева", но уже в том самом, что написал ее, и в звуке, в тоне голоса, -- я слышу начало борьбы. Слышу, правда, и отчаяние, и злобу, -- это она путает мысль, туманит взгляд на действительность, торопит и толкает на почти невежественные выпады. Но вот живое страдание. Что Ап. Григорьев! Блок не видит Ап. Григорьева -- он его любит, жалеет, как себя. Ему больно от Ап. Григорьева. Не то больное "что "обидели", "погубили", -- нет; ведь не погубили, сам погиб, сам стал жертвой, не пойдя на выбор и на жертвы... Но вот это-то и больно, и страшно тому, в ком уже просыпаются повелительно человеческие к себе требования.
Однако ни торопливой злобы, ни легкомысленного суда над современниками Григорьева и своими собственными, ни детски узкого взгляда на историю -- ничего я Блоку не прощаю. Статья "Судьба Ап. Григорьева" стоит самой суровой отповеди, самого резкого отрицания за те ее места, где "поэт", но старой привычке к безответственности, к штампу "все позволено", позволяет себе злобу и дешевые насмешки над подлинным страданием. Оно ему "не нравится" -- зачем и глядеть внимательно? Довольно простой, заезженной издевки.
Думаю, единственная помощь, которую можно оказать и Блоку, и всем нашим теперешним писателям-поэтам, которым тесно и больно, которые хотят стать людьми, это ничего им не прощать. Не улыбаться снисходительно, а слушать, сурово судить ошибки; идти навстречу их требованиям к себе; т. е. того же, во всю силу, требовать от них. Не на благоговении (и презрении) -- на равенстве строится человечность. На разно- и равноценности человека, лица, личности, за себя отвечающей и принимающей вместе со своими правами -- свои обязанности.
Но пусть ошибки, пусть близорукие и некрасивые срывы (не эстетические, стиль и образы прекрасны); Блок все-таки хорошо сделал, что написал свою статью. Хорошо для себя. Он положил начало... которое уже обязывает. Будем ждать, что эту первую свою обязанность Блок исполнит. Начатое не оборвет. Заговорив по-человечески -- не умолкнет. И, не остановившись только на "заглядывании в человеческое", -- убежит от "соблазнительной" судьбы Ап. Григорьева.