Других обязанностей нет...
И нет. Никаких. Ничего не требуется, кроме "бряцанья". Пиши хорошо -- и будь чем хочешь, делай что знаешь.
Твоя вольная волюшка. Но зато...
Зато если вздумает "свободный баян" заговорить "презренной прозой" о чем-нибудь "человеческом", -- ни одна живая душа не обернется, не услышит. А услышат случайно -- отнесутся, что бы ни сказал капризник, -- с милым снисхождением, всеизвиняющей улыбкой, как относятся к ребенку, к хорошенькой женщине.
Вот современное положение поэтов в обществе. Как отлично оно от положения А. Григорьева! И не злонравие одной какой-либо стороны это создало. Искусство, вместе с его служителями, почетно было выселено за ограду, в прекрасную дальнюю виллу, и сами поэты выселению содействовали. Многие до сих пор отлично там себя чувствуют. А когда ездят в гости, к людям, -- везде им привет и улыбка. О старых писаревских "сапогах" и помину нет. Наоборот, настоятельно просят, не касайтесь вы "сапогов", довольствуйтесь "касаньем мирам иным".
О чем же хлопочет Блок? Во имя чего, за кого, против кого восстал он с такой горячностью? Поэзия, искусство -- свободны. Поэтов не только не заставляют выбирать между "левостью" и "правостью", от них не требуют никакого человеческого выбора. Не пристают с наивностью старых "либералов": будь человеком! Напротив: пожалуйста, не будь. Так для всех спокойнее.
В пылу защиты А. Григорьева от либеральных гонений Блок прихватывает В. Розанова. И его, мол, гонят -- "за то, что он... пишет в "Новом Времени"...
Какая детская, какая поэтическая слепота! Впрочем, ясно, почему Блок, совсем не любя Розанова, должен-таки был вспомнить его и взять под свою защиту. Розанов с особенной отчетливостью подтверждает наше положение о "человеческом выборе". Вот буквальные розановские слова: "я никогда не делал выбора..." "и даже никогда в этом смысле не колебался". Очень определенно. Между тем этот определенный отказ от выбора (да и само "Новое Время") не создали никакой "травли" на Розанова. Его сложный, большой талант всеми признан... Только к самому Розанову относятся с опаской, запирают перед ним двери, и как раз оттого, что он парадными комнатами не довольствуется, лезет и в деловые. Не довольствуется касаньем к мирам "иным", хочет коснуться и человеческого, упорно притворяется, что сделал человеческий выбор. Ап. Григорьев не притворялся и в "человеческое лишь робко заглядывал". Нынешние поэты и писатели тоже не притворяются: променяв на свободу от всех обязанностей это "человеческое", они в него и не "заглядывают". А Розанов нет-нет -- и напрет. Естественно, что люди защищаются. Очень скромно и сдержанно. Просто не пускают в свои дела, в свои дома.
Если еще мало чистых поэтов, из общепризнанных, в "Новом Времени", это случайность. Поэтам место везде, зачем им "Новое Время"? С ним, кстати, связано и какое-то неприятное традиционное воспоминание. Зато в суворинском журнале "Лукоморье" (свое "Новое Время") сколько угодно имен, которые вы встретите завтра в "Русской Мысли", послезавтра в "Летописи", а вчера они были в "Заветах". И никто никого не гонит, нигде ничего не требуют, кроме хорошего искусства, чистого искусства.
Однако негодование Блока -- подлинное негодование. Подлинной горечью и болью звучат его укоры. Может быть, они просто не туда направлены? Может быть, как раз то, чего не видит он в современности, то, в чем живет, но в чем не отдал еще себе отчета, -- оно и мучает его? Не тесно ли Блоку -- в "свободе"? Ведь бывает и "постылая" свобода...