Ввиду этих двух достоинств, общественного и культурного, можно сказать с уверенностью: "Вопросы жизни" -- л_у_ч_ш_и_й и_з р_у_с_с_к_и_х ж_у_р_н_а_л_о_в.

II

Таков актив, теперь подведем и пассив.

По всей вероятности, сами руководители "Вопросов жизни" сознают, что религиозная общественность для них только благое пожелание, pium desiderium, a не совершившийся факт. Между религиозной и общественной стороной журнала существует неразрешенное, может быть, неразрешимое противоречие.

То, что внутренние обозрения г. Штильмана [Шпильман Георгий Николаевич (1877--1916) -- юрист, публицист.], которые, главным образом, и придают радикальное направление журналу, не имеют никакого отношения к его религиозному существу -- это бы еще с полгоря. Тут противоречие слишком явное, внешнее; опаснее противоречия внутренние в самом этом религиозном существе, и, наконец, всего опаснее е внешние, преждевременные и обманчивые соглашения, которыми прикрываются более или менее удачно эти противоречия.

Одно из них -- "христианская политика" С. Н. Булгакова [Булгаков Сергей Николаевич (1871 -- 1944) -- философ, богослов, экономист, публицист, критик. 17 декабря 1922 г. выслан из России.]. Я не сомневаюсь и в том, что он искренний политик; я не вижу, чем христианство изменило его политику и политика изменила его христианство. Какими были они врозь, такими и продолжают быть вместе. До своего христианского обращения Булгаков был политическим радикалом и точно таким же радикалом остался и после. Произошло соединение не внутреннее, органическое, а внешнее, механическое, даже не соединение, а соединствование, в котором оба начала взаимно непроницаемы. Сколько ни взбалтывай и ни смешивай масла с водою, стоит им устояться, чтобы вода опустилась, а масло всплыло наверх: они рядом, но не одно.

Во всей политической деятельности Булгакова чувствуется несколько неуклюжая, неповоротливая, но большая умственная и нравственная сила. Он умеет хотеть того, чего хочет: это в наши дни редкое свойство. Но в душевном складе его есть черта опасная: отсутствие всякой внутренней трагедии, чрезмерное умственное благополучие. Вся его трагедия внешняя -- несоответствие идеала с действительностью. Когда Булгаков говорит, то кажется, вокруг него плохо, а в нем самом как нельзя лучше. Ему спокойно за Вл. Соловьевым, как за каменной горою. Пифагорейское -- ipse dixit [Греческая формула пифагорейцев: сам Пифагор сказал, т. с. мнение учителя не обсуждай и не оспаривай. Пифагорейцы -- стороники религиозно-философского учения древнегреческого философа и математика Пифагора (VI в. до н. э.), основавшего пифагорейское братство (школу). "Пифагорейский образ жизни" включал сложную систему культовых запретов.] -- с_а_м с_к_а_з_а_л ограждает ученика от всяких умственных треволнений и бурь. Гете заметил, что человеку, чтобы вступить во владение духовным наследством, недостаточно получить его от предков, надо и самому приобрести снова. Иногда кажется, что Булгаков получил от Вл. Соловьева наследство, но сам не приобрел его, не выстрадал. Я говорю: кажется, -- потому что, на самом деле, под этим внешним благополучием может быть и совершается внутренняя трагедия, только мы ее не видим, он сам ее не видит, скрывает от себя и от других, открещивается от нее. И напрасно делает. Е_с_л_и с_е_м_я н_е у_м_р_е_т, т_о н_е о_ж_и_в_е_т. Мы знаем, чем Булгаков жив, но от чего он умер -- не знаем. Или он жил, не умирая?

Булгаков и Бердяев [Бердяев Николай Александрович (1874--1948) -- философ, критик, публицист. В сентябре 1922 г. выслан из России.] -- это уже не вода и масло, а вода и огонь. Только совершенным невниманием к литературнее личности обоих писателей можно объяснить то, что наша критика соединила их в неразлучную парочку каких-то сиамских близнецов идеализма. Если Булгаков опасно здоров, то Бердяев опасно болей; если у Булгакова -- отсутствие трагедии, чрезмерное благополучие, то у Бердяева такая трагедия, что за него страшно -- выйдет ли он жив из нее. Это та же самая трагедия, как у всех главных героев Достоевского -- от Ставрогииа до Ивана Карамазова: бесконечное раздвоение ума и сердца, воли между бездной верхнею и нижнею, между "идеалом Мадонны и идеалом Содомским", как выражается Дмитрий Карамазов. Для того, чтобы достигнуть религиозного соединения, надо пройти до конца эту трагедию метафизической двойственности; но горе тому, кто слишком долго на ней останавливается, кому она с_л_и_ш_к_о_м н_р_а_в_и_т_с_я. Бердяев от нее страдает, но вместе с тем любит ее, -- чем больше страдает, тем больше любит. Ищет выхода, по если бы нашел его, то, может быть, не захотел бы, предпочел трагическую безвыходность. Он видит весь ужас того, что с ним происходит, но ужас для него сладостен, может быть, сладостнее спасения. Как у эстетов -- искусство для искусства, так у Бердяева -- трагедия для трагедии.

Булгаков остановился на Вл. Соловьеве и не хочет или не может идти дальше. Бердяев как будто вечно куда-то идет, а на самом деле только ходит, движется однообразным круговым движением на собственной оси, колеблется, как маятник, справа налево, слева направо, от Ормузда к Ариману [Ормузд, Ариман -- в религии Заратустры два противоборствующих божества: бог света и добра Ормузд и бог тьмы, первоисточник зла Ариман.], от Аримана к Ормузду -- и так без конца, пока ось не перетрется или пружина маятника не лопнет, тогда он остановится на той самой точке, с которой началось это никуда не приводящее, неподвижное движение.

О Бердяеве можно сказать то же, что Кириллов говорит о Ставрогине: "Когда он верит, то не верит, что верит, а когда не верит, то не верит, что не верит". [Из романа Ф. М. Достоевского "Бесы" (ч. 3, гл. 6).]