На вечере евразийцев (прения по докладу П. Н. Милюкова) мне опять думалось: как мы должны быть благодарны докладчику за его основательное рассмотрение евразийства. Такая работа необходима, а проделать ее самостоятельно не всякому под силу. Милюков дал нам солидное оружие против многоголового... ну, не дракона, положим, -- просто существа, называемого евразийством. Многоголовие, как известно, секрет его соблазнительности. Каждый находит голову по своему вкусу и ради нее, уже не глядя, принимает остальные, сидящие на той же шее.
Фашист, социалист, монархист, чекист, графоман, советоман, революционер, православный, народолюб, непман, -- не говоря о националистах всех толков, -- для каждого в евразийстве есть зацепочка, каждому какая-нибудь голова да улыбается.
Стрелы Милюкова отлично попадали в цель. И на наших глазах многие улыбки превращались в гримасы. Но в колчане Милюкова не хватало одной стрелы, и шея многоголового существа осталась неуязвленной.
Говоря вне метафор: Милюков не подверг исследованию иррациональную сторону евразийства. Между тем, она имеет не малое значение, и подойти к ней следует.
Евразийцы, выступавшие на вечере, сразу поняли, какие позиции всего лучше защищены, куда выгоднее отступить. Первый, Вышеславцев, тотчас же, с дешевой грацией, перепрыгнул в область "иррационального", где и дал простор своей не менее дешевой, лирике, всяким излияниям сердца, проникновениям в "русскую душу", такую "безмерную", такую... "большевицкую". (Я не могу упрекать Вышеславцева в дурном тоне, ведь он не специалист по "хорошему"; но все же, когда нам преподносят такую "Красоту", мы вправе усомниться, стоят ли за ней Истина и Добро.) После Вышеславцева и другие евразийцы старались держаться на тех же позициях, -- благо сам докладчик назвал их неприступными; а тех, кто на них стоит, -- просто "поврежденными".
С этим я никак не могу согласиться. Почему неприступные? Около них достаточно было борьбы во все времена. Методы исследования этой области, -- духовной, душевной, религиозной, мистической и т. д. -- тоже существуют. А присутствие в человеке иррационального начала есть нормальный факт, еще не говорящий о "повреждении". Не само это "начало" подлежит, конечно, исследованию; но и важно-то не оно в себе (неизменная данная точка), а разнообразные степени и формы, в каких являет его жизнь. Важно, как люди к нему относятся, что и когда с ним делают, куда направляют, во что преображают или во что превращают, и что из этого выходит. Тут исследования, даже оценки, необходимы -- и вполне возможны.
Да, область опасная. В ней легко "повреждаться", легко "повреждать". (Но какая безопасна?) Подчеркивание евразийцами "иррационального", заслон "иррациональным" в критические минуты -- поведение характерное и говорит очень много, особенно в связи со всеми их другими положениями.
Попробуем выбраться из сложностей, упростить дело до грубых линий, наименее спорных. И начнем с конца.
Евразийцы -- "смена". Так они и сами на себя смотрят. Их отношение к сегодняшней власти в России -- "ôtes-toi de là que je m'y mette" {"убирайся, дабы я мог занять твое место" (фр.). }. Вот цель, и рядом -- уверенная надежда на ее достижение. Явилась ли эта цель (и надежды) как следствие таких-то и таких-то идей, или сами "идеи" евразийцев вытекают из фактического задания? Ответ не труден, ибо не трудно проследить, что эти "идеи" рождаются и формируются по мере возникающих в России "настроений", потенциально годных для цели, и такими настроениями регулируются. На каждое мы находим заботливый отклик в евразийской системе (если это система, а не просто "чего изволите"). В евразийстве нет "свободы" и нет "России". Не ясно ли, почему? Да потому, что в "настроениях", полустихийных, эти слова -- еще не сказались. А чем настроение темнее, стихийнее, "иррациональнее" -- тем для евразийцев полезнее: надобен "размах", "безмерность".
Настроения всем известны. Стоит ли перечислять их евразийские отзвуки? Они тоже известны: большевизм без коммунизма, советы, собственность, евреи надоели... Для самых сильных настроений -- самые громкие отклики. Смутному оскорблению национального чувства и приобретенной ненависти к Европе -- предлагается удовлетворение в виде такого национализма и мессианства, каких свет не видал. А для ярко вспыхнувшего влечения к гонимой коммунистами религии -- истоком и оплотом евразийства объявляется православная церковь, торжествующая, единая истинная, коей покорены будут все инакомыслящие еретики. Как бы православный интернационал...