И не интересуюсь. Что-то стихийное, а не человеческое. Скорее "несет", а не иду. Ноги волочатся. И срывает меня с каждого места, где стоял".
Где уж тут "человеческое"!
Надо, однако, сознаться, что понять это чрезвычайно трудно. Так трудно, что и мы, знавшие его, мгновениями видевшие, что он не идет в ряду других людей, а "несет" его около них,-- и мы забывали это, слепли, начинали считаться с ним, как с обычным человеком.
Может быть, и нельзя иначе,-- нельзя было иначе тогда. Ведь все-таки он имел вид обыкновенного человека, ходил на двух ногах, носил галстух и серые брюки, имел детей, дар слова... и какой дар! Может быть, потому, что он, с этим даром, не ограниченный никакими человеческими законами, жил среди нас, где эти законы действуют, мы даже права не имели не охранять их от него? Всякое человеческое общество -- монастырь. Для Розанова -- чужой монастырь (всякое!). Он в него пришел... со своим уставом. Может ли монастырь позволить одному-единственному монаху жить по его собственному уставу? "Оставьте меня в покое". "Да, но и ты оставь нас в покое, уходи".
"Я еще не такой подлец, чтобы думать о морали",-- говорит Розанов и начинает писать двумя руками: в "Новом времени" одно,-- в "Русском слове", под прозрачным и не скрывающимся псевдонимом,-- другое.
Обеими руками он пишет искренно (как всегда), от всей махровой души своей.
Он прав.
Но совершенно прав и П. Б. Струве, печатая в "Русской мысли" рядом параллельные (полярные) статьи Розанова и обвиняя его в "двурушничестве".
Однако я забегаю вперед.
Возвратясь в Петербург, мы нашли Розанова с виду совершенно таким же, каким оставили. Таким же суетливым, интимничающим, полушепотным говорком болтающим то о важном, то о мелочах. Лишь приглядываясь, можно было заметить, что он еще больше размахровился, все в нем торчит во все стороны, противоречия еще подчеркнулись.