Что же было тогда? А вот что.
С 14-го до 16-го года почти все, а к 17-му решительно все, от любого думца -- через глупого обывателя -- до матроса Вани Пугачева, знали одну вещь, ее не точно, лишь приблизительно, формулировать можно так: без перемены правительства никто не остановит нашествия немцев, и нельзя предупредить бессмысленного восстания.
Конечно, Ваня Пугачев не этими, иными, словами пользовался: он, может быть, просто говорил: "Нет, чего там, ничего не будет. Или уж такое...". А то и просто мычал, ворочая глазами. Конечно, и думцы в словах не сходились; но я утверждаю: знание было у всех общее, одинаково твердое; его только разно выражали, в меру своих способностей. Знание было правилом, -- с естественными исключениями для безумных, мертвецов и младенцев.
Февральская революция сделалась сама, никто ее не "делал" (если бы кто и мог -- вряд ли решился бы ее делать). Но когда она пришла, и пришла именно как революция, а не что-то безлико-бессмысленное, -- она принесла с собой момент совершенно исключительной, повелительной радости. Особенность этой радости в том, что она была общая, одна у всех; она соединила правого думца с последним Ваней Пугачевым, как ранее соединяло их общее знание -- ощущение.
Пусть это был только момент, и в следующий думец с Ваней уже расстались. Такие моменты не могут рассматриваться в категории времени. Я где-то упоминаю, что и сама революция "не имеет дления".
Моменты -- или миги -- соединения людей в общей радости (именно в радости, т. е. в положительном) чрезвычайно Редки. Но и чрезвычайно важны: они всегда утверждают какую-то несомненную правду: они -- как бы довременное ее приоткрытие, свидетельство о ней, вернейшее ее обещание. Кто впоследствии от правды подобного момента отрекается -- тот или так слаб, что все забыл (можно напомнить), или не желает быть честным перед собой (нельзя помочь).
О нашей революции достаточно лишь хранить память: оправданий ей не нужно, она уже оправдана. Я говорю "нашей", а не "февральской", потому что другой, кроме февральской, и не было; октябрьский переворот -- просто волк учуял на пути Красную Шапочку и съел ее.
Ну, а что этого касается, т. е. как случилось, что люди свою правду, свою Красную Шапочку, от волка не уберегли, -- тут дело особое. О нем тоже не надо забывать. И его тоже не надо оправдывать... хотя вовсе не потому, что оно, как революция, уже оправдано. Нет, не оправдано; и всегда лучше, полезнее, сознать вину, чем оправдывать себя: мы, мол, ни при чем, судьба, рок, или force majeure... {исключительные обстоятельства (фр.). } Редко бывает, чтобы в таких человеческих делах, о каких мы говорим, люди оказывались совершенно не повинны. У каждого свой сучок, если не бревно, в глазу, и ничего нет постыдного в этом сознаться. Гораздо хуже так с этим сучком и ходить и, чего доброго, с ним же в Россию вернуться.
И. И. Фундаминский говорил недавно, что русская интеллигенция ("духовный орден", о восстановлении которого он мечтает) не была подготовлена к власти, когда власть попала к ней в руки: дух этого ордена был слишком "жертвенный". Может быть, и так (я думаю, было кое-что и кроме этого). Во всяком случае слова Фундаминского звучали не как самооправдание, а как сознание вины греха, -- что очень важно. Не грех ли в самом деле, "жертвенность" в иные исторические моменты? Прямой вывод отсюда: восстановлять "орден" русской интеллигенции нужно на других духовных основах, не на "жертвенности". На каких -- Фундаминский не сказал, но пока довольно и того, что он сказал: мы были виноваты; мы были не такими, какими нужно быть; мы должны измениться.
И тут я опять прихожу к вечному моему вопросу (очень, в сущности, скромному) о всех нас, -- об эмиграции: что она сознала? Растет ли, меняется ли? Учится ли? Хочет ли учиться, хочет ли меняться?