В начале года толстые журналы особенно заботливо относятся к своей беллетристике. Каждая январская книжка не прочь щегольнуть новой повестью старой знаменитости, началом обещающего романа. Это до сих пор так, хоть оно труднее, чем в былые годы: литература стала широка, цельна, более или менее единообразна, хорошие писатели равны друг другу, и равно им доступны все журналы. Сегодня Горький в "Современном Мире", завтра (а то и сегодня же) он в "Вестнике Европы" или в "Заветах"; где угодно можно встретить Андреева, где угодно Бориса Зайцева, Ал. Толстого и т. д. Каждый писатель, независимо от того, в какой из толстых журналов толкнул его сегодня случай, остается самим собою. Впрочем, и журнал остается самим собою, кто бы ни подвизался на первых его страницах: Горький или Тыркова [Тыркова-Вильямс Ариадна Владимировна (1869-1962) -- публицист, прозаик, литературовед; член ЦК партии кадетов. С марта 1918 г. в эмиграции. Автор воспоминаний о Блоке и мемуарных книг "На путях к свободе" (Нью-Йорк, 1952) и "То, чего больше не будет" (Париж, 1954).], Клюев [Клюев Николай Алексеевич (1884--1937) -- поэт, прозаик. Расстрелян в Томской тюрьме.] или Зайцев, Ал. Толстой или Шмелев, Пришвин или Гумилев [Гумилев Николай Степанович (1886--1921) -- поэт, критик.].
Кое-какой подбор беллетристики, неуловимый для неискушенного взора, есть однако. Лишь в "Русском Богатстве", этом, по-своему единственном, журнале, подбор слишком ясен. И -- увы! -- не к славе журнала.
Должен покаяться: я когда-то преувеличил заслугу "Русского Богатства" в отношении именно выбора беллетристики, сурового и последовательного отметания "модерна", который везде равно беспозиционен, если не бессмыслен. Принцип-то верный, и раскрытые объятия всем "повествователям" без различий -- вещь подозрительная... Но есть же мера. И я слишком люблю литературу, просто как таковую, чтобы не отметить с печалью антилитературность двух первых книжек "Русского Богатства" за текущий год.
Нет в них живого места. Кнут Гамсун? Но Кнут Гамсун всегда только Кнут Гамсун, и не так уж он потрясающе прекрасен, чтобы из-за него простить "Метеор" Скитальца или крюковскую "Неопалимую купину", или даже рассказ Кондурушкина [Кондурушкин Степан Семенович (1874/75-1919) -- прозаик, журналист.] (в особенности этот последний). В повести Скитальца, растянувшейся на две книжки, есть все, что угодно: и знаменитые писатели, и рабочие, и тюрьмы, и все это до последних пределов фальшиво, до последней грусти уродливо и в конце концов -- бессмысленно. Другого стиля бездарность Крюкова [Крюков Федор Дмитриевич (1870--1920) -- прозаик.]. У этого присяжного "беллетриста" "Русского Богатства" бездарность, главным образом, беллетристическая: чем меньше он претендует на "искусство", чем дальше от "повести", тем он милее, проще, тем значительнее небольшие, но всегда верные мысли его очерков. И тогда я его даже люблю... на страницах "Русского Богатства". В "Неопалимой купине" Крюков -- увы! -- слишком принялся "рисовать" своего учителя гимназии; и вышло худо.
Но Кондурушкин все-таки хуже. Третий стиль дурной беллетристики, в "Русском Богатстве" совершенно ничем не оправдываемый. Представьте себе типичное "описательство", типичный модерн с "черточками", со "штрихами", со "звуками природы", без сюжета, без мысли, без действия, и... без признака художественности, без оригинальности, репортерским, газетным языком приготовленное.
Как же тут не опечалиться? И чем соблазнилось "Русское Богатство"? Или оно вовсе не сознательно отметает "модерн", а и "хочет, да не может"? Потому что уж коли модерн, так первого сорта; Кондурушкин даже не второго, даже не третьего, а просто никакого сорта, хотя и "модерн".
Вот образец первого сорта: в январской книжке "Заветов" произведение... вы думаете, я скажу Ал. Толстого? Нет, нет, его драма "Насильники", хотя и не может быть названа бездарной (небездарен писатель) -- вещь все-таки слабая, спутанная, скучная и натянутая. Бог ее знает, как она вышла бы на сцене, но и тут сомневаюсь: уж через меру она неумна и местами напряженно-водевилиста.
Нет, образец модерна -- рассказ Шмелева "Поденка" в той же книжке "Заветов".
Можно сказать, выписался человек, достиг! Это уже не скромный беллетрист из "Знания", это и не Шмелев, автор хорошей, настоящей повести (тоже, однако, родственной, и приятно родственной, "Знанию") -- "Человек из ресторана", -- нет это самый типичнейший модернист, писатель-описатель со всеми достоинствами и со всеми недостатками. Какой неожиданный рост и, главное, почти чудесное превращение!
"Поденка" -- собственно ни при чем в рассказе. Так красивый штрих, красивый жест природы, пожалуй, чуть аллегоричный, но в первую голову красивый и красиво описанный. Сюжет рассказа в том, что живет студент-репетитор летом в купеческой, звероподобной семье, живет, живет... ну, и больше ничего, и остается жить. Сначала ужинают, потом ложатся спать, потом встают, потом обедают, потом пьют чай потом пьют вино... В промежутках студент купается. Может быть, порядок дня не тот, я уж забыл, но ведь это не важно. Не забыл я, что с первой строки, с ужина, сразу начинаешь видеть каждого купеческого "зверя", почти слышать, как жует старуха, хозяйка, понимать, что она непременно обожрется. Видим мы с кинематографической ясностью и сыновей ее, приехавших пожрать в праздник, и параличную тушу хозяина в кресле, в знойном саду под деревьями, и пышную, жадную, красивую невестку... Не прелесть ли кучер, когда он купается на речной отмели со студентом? Не прелесть ли эти свиньи -- пьяные сыновья? И дочь -- "Мунька-телунька"? Воздух горячий переливается, закатывается солнце, какие-то мысли тянутся у студента... Ну, это, пожалуй, и послабее, можно бы и без этого; впрочем, пусть себе идут, как полуденные облака, или речные всплески, или несвязные речи пьяного коммерсанта... Дело художника сделано. Он подслушал, подглядел -- и передал нам, как трубка самого лучшего, самого дорогого граммофона. Я знаю, что таких граммофонов нет и нельзя такого выдумать, а все-таки... все-таки художественное "описательство" -- в какой-то мере "граммофонизм". Чем неоспорнее, ярче, талантливее художник, тем настойчивее требуешь от него еще чего-то... чего как раз и не дает современный повествователь. Может быть, такое умение, такие краски не даром приобретаются? Может быть, за каждую вот такую "художническую" черту, строку мы должны платить кусочком человеческой души?