Не знаю. Да и не мое это дело, я отвлекся. Шмелев характерен, я отдал ему должное, сказал все, что можно сказать о "Поденке". В смысле пристрастия к модерну" "Заветы" перещеголяли все журналы. Черт возьми, коли эстетика -- так эстетика. Брюсов устарел, возьмем Клюева и Игоря Северянина. Это ничего, что они так разны, что Клюев больше насчет "самогудов" и "полонянок" "жалкует", а Игорь Северянин -- "грезер", любящий "эксцессерок"; что Клюев поет о каком-то "голгофском христианстве", а эгофутурист возглашает:

Я, гений Игорь Северянин,

Своей победой упоен:

Я повсеградно оэкранен!

Я повсесердно утвержден!

Это ничего. Они отлично марьируются (Игорь Сев. заразил меня иностранщиной) в одних "Заветах". Они оба -- dernier cri, оба "с пылу -- с жару". А о чем они болтают, кому дело разбирать? Ведь это "искусство", и если они болтают искусно...

Вот как влюблены "Заветы" в современное художество.

Что сказать о "Вестнике Европы" и "Современном Мире"? В первом -- очень обыкновенен и очень недурен Горький: очерки "По Руси". Кажется, что уж все это давно читал, но опять читаешь, и со скукой, и с удовольствием. Очерки Айзмана [Айзман Давид Яковлевич (1869--1922) -- прозаик, драматург.] куда хуже. ("Дети", I и II кн. В. Е. ["Вестник Европы".]). Сентиментально и не трогательно, очень притом забвенно. Борис Зайцев ("Вечерний час") -- нежен и слаб, всегдашний Борис Зайцев. А роман Тырковой "Жизненный путь" по началу мне скорее понравился. Это подчеркнуто женский роман, и требованиям, которые можно к нему предъявить, он, кажется, удовлетворяет: вяжется, тянется тихая история тихой, намеренно пассивной женской души.

Таинственные приключения Л. Андреева в январской книжке "Современного Мира" ("Он") меня заинтересовали. Загадочная дача в Финляндии, невидимка-сумасшедшая, призрак неизвестного, появляющегося под окном в известный час... К сожалению, я не узнал, чем это кончилось и как разрешилось, ибо продолжения рассказа в феврале нет. Продолжается лишь длинная и довольно тягучая повесть Муйжеля "На развалинах", о которой, право, нечего сказать. Ни очень плохо, ни очень хорошо, так себе.

Для полноты отчета следует упомянуть о рассказе "Шатер любви" К. и О. Ковальских [Ковальский Казимир Адольфович (Николай Константинович; 1878-- 1933) -- прозаик, драматург, театровед, журналист. С 1920 г. в эмиграции. Ковальская Ольга Нестеровна, урожд. Хреновская (1876--1933) -прозаик, журналистка. Жена К. А. Ковальского. С 1907 г. печаталась в соавторстве с мужем. С 1920 г. в эмиграции.] ("Современный Мир", февраль). Совместные произведения этих писателей уже появлялись не раз в толстых журналах. Это рассказы не очень оригинальные, не очень глубокие, но написанные довольно хорошим языком и не бездарные. Я не знаю, кто авторы, но кто бы они ни были, в творчестве их есть женские черты, венская чуткость и женская грубость. "Шатер любви" в этом смысле особенно грубо написан. Очень грубо сделана героиня, порядочная женщина, продающая себя богатому Псковскому адвокату-развратнику за платье "от Ламанской". Благодаря этой грубости сентиментальным кажется конец, когда героиня застает, вернувшись от адвоката, своего добродетельного мужа за вдохновенной игрой на фисгармонии. Муж слегка напоминает чеховского "Дымова" (кстати они оба -- доктора), и нежный, и чистый облик Дымова особенно заставляет досадовать на неудачную фигуру гг. Ковальских.