Незыблемая точка мира: тут сходятся и старичок Буренин [Буренин Виктор Петрович (1841--1926) -- литературный и театральный критик, поэт.] и новейшие декаденты. И реакция, и либерализм. Равны - друзья и враги.
Недавно, например, уязвленный старой какой-то статьей, ближайший друг мой, Андрей Белый, написал мне отповедь. Я его знаю, это нежнейшая и тончайшая душа, слишком женственная, чтобы быть узкой, слишком мужественная, чтобы быть неумной; правда, он более умен, нежели сознателен; и вот, захваченный чувствами, он поднял общеупотребительное оружие, принялся "язвить" меня: вот, мол, пишет дама, которая, наверно, не знает гносеологии, -- а о гносеологии, между прочим, и речи не было.
Мне всегда казалось практичнее самые дорогие мне мысли высказывать под меняющимся псевдонимом, под чужим именем (в крайнем случае осторожно "внушать" постороннему лицу). Только в этих случаях можно надеяться услышать беспримесную оценку их (а в этом, порою, очень нуждаешься), или даже надеяться на прочтение. Ведь полусознательно мы прокидываем почти все, подписанное женским именем. Только о том моем я и знаю что-нибудь, что с именем моим не связано, об остальном нет у меня суда, кроме своего, -- который у всех непременно не полон, не верен, не годен. Чужому же суду, ни доброму, ни злому, тут я не верю. Ведь не могу же я, в самом деле, верить рецензентам, которые однажды возмущенно усмотрели в стихотворении моем о физической болт болезни, -- порнографию! [Имеется в виду стихотворение "Боль" (Весы. 1907. No 5), вызвавшее скандальную реакцию. "Боль" перепечатали газеты "Биржевые ведомости", "Русь" и др. с оскорбительными комментариями. В прессе появились язвительные пародии.] Если бы это же стихотворение написал кто угодно, только мужчина, никому и в голову бы не пришло искать тут "пола", а следовательно и порнографии. Не могло бы прийти. Но женщина! Женщина и пол -- неразделимы, они -- едино, говорит Вейнингер (и слепо ощущают все). Значит -- писано о поле. И писано так, как нельзя, ибо женщина должна быть скромна. А тут ведь что:
Красным углем тьму черчу,
Гну, ломаю и вяжу... [Гиппиус цитирует первую и последнюю строки начальной строфы, стихотворения "Боль".]
Хотя и сказано, что это говорит "Боль", но наверно это авторша. Вот позор для женщины! Вот падение женской нравственности! И т. д. Таких примеров, своих и чужих, могу набрать без конца. Но довольно. Скажу лишь кстати, что в самой современной литературе, в новейших произведениях, от порнографических до талантливых, -- ни одним автором не было еще нарушено это мировое, Вейнингером определенное, отношение к женщине: женщина -- объект поклонения, вожделения, почтения, презрения или отвращения, зверь или бог, нечто связанное с полом, "совсем другое", нежели человек, -- уже потому, что всегда объект.
Арцыбашев ли со своим Саниным, Блок ли с Прекрасной Дамой, -- одинаково все они относятся к женщине реальной, к индивидууму человеческому, как к отвлеченной Женственности, а к Женственности -- как Вейнингер к своему "Ж". Больше скажу: сами женщины относятся совершенно так же к самим себе. Сочинения какой-нибудь Нины Петровской [Петровская Нина Ивановна (в замужестве Соколова; 1879--1928) -- прозаик, критик, переводчица. "Sanctus amor. Рассказы" -- единственная книга Петровской, вызвавшая разноречивые оценки в критике.]: "Sanctus Amor" {"Святая любовь" {лат.).} -- не более как самообъективизация женщины, признающей пол своей исчерпывающей сущностью и пишущей, как всегда в таких случаях, с помощью ассимилированных ума и "творчества".
Не думаю, чтобы такое общее положение дел могло и должно было сейчас как-нибудь измениться. Единственно, чему пришло время, -- это большему осознанию данного положения. Зачем сознавать, скажут мне, если это ничего не изменит, если это сознание -- сознание безысходности? Вейнингер, придя к нему, застрелился.
Это правда, Вейнингер застрелился, поняв, что такое "женственность". Но не забудем, что именно в сознании своем Вейнингер допустил противоречия и ошибки, и только благодаря им он пришел к выводам безнадежно-отрицательным. Кроме того -- всякое истинное сознание -- реально, оно часть действительности, а потому новое сознание действительности есть новый факт, привходящий в эту действительность и тем самым уже как-то ее изменяющий. Во всяком случае -- указывающий направление, следуя которому она могла бы и должна бы измениться. Если мы станем это отрицать -- то нам придется отрицать и всякую нужду правильного диагноза болезни, которую мы не знаем ка лечить. Мы, однако, открываем бациллы, против которых остаемся беспомощными; и допускаем, что не только мы н еще десять поколений будут перед ними беспомощны, пока одиннадцатое, воспользовавшись предыдущей работой осознания, не увидит, что и сыворотка уже почти готова, что реальность изменилась. Можно взять и другой пример: революция, длящаяся месяц, изменяет реальность; но не этот месяц, в сущности, изменяет ее, он только увенчивает долгие годы работы сознания, годы, когда, кажется, ничего не происходило, все было неизменным.
Я говорю, приводя эти примеры, лишь о значении нашего сознания вообще. Возвращаясь же к Вейнингеру и к вопросам, им поднятым, -- о сущности пола, о существе двух мировых начал, о взаимоотношениях полов в реальном человечестве, -- мы должны признать, что если когда-нибудь тут и мыслима своя "революция" -- она должна быть более коренной, нежели всякие революции научные и государственные. О ней почти нельзя рассуждать, а разве только мечтать, довольствуясь сейчас, в жизни -- лишь скромной работой осознавания действительности.