Унижения женщины в этих словах не было. Студент, конечно, тоже ставил знак равенства между отвлеченной Женственностью и женщиной фактической; но в чистом виде мысль его была такова: если мы назовем "М" -- человеком, то нельзя дать то же имя "Ж", ибо эти два понятия различны до полной противоположности.

В том-то и дело, что втянуть понятие "человеческого" в которое-нибудь одно из двух мировых Начал, хотя бы и в "М", -- по меньшей мере логический произвол. Гораздо более данных взять для определения Человеческого -- человека, т. е. некую цельность, уже объединяющую в себе оба Начала. Быть может, мы найдем тогда, что Личность есть продукт какой-то сгармонированности двух начал в одном индивидууме, быть может, мы найдем, что самая мера ощущено ощущения Личности зависит от меры этой сгармонированности; -- но отнюдь не решимся мы утверждать, что индивидуум с громадным преобладанием Мужского непременно будет наиболее яркая личность и даже наибольшая творческая сила. Напротив, чересчур "мужской" индивидуум настоль же удален от начала "Личности", насколько и чересчур о "женский".

Произвольная предпосылка Вейнингера, утверждающая одно Начало -- светлое, а другое темное, заставляет его мыслить несовершенство реального мира в его еще недостаточной дифференциации. Он разделяет, но не вполне. Начало злое, начало женское, пронизывает изнутри реальное существо, реального мужчину, -- человека, по Вейнингеру. И это злое Начало "небытия" как бы ущербляет истинное бытие, уменьшает потенцию Личности...

Не ясно ли, что мы получим другие выводы и заключения если, -- согласившись с Вейнингером в его определениях "М" и "Ж" и в его взгляде на реальный мир как на дифференцированный не вполне, -- воздержимся от упрощенного решения проблемы Зла, и Женское Начало еще не признаем, как абсолютное небытие? Приняв даже общую с Вейнингером (и с Бердяевым) конечную цель -- идеально совершенную человеческую личность -- мы, однако, придем к выводу противоположному: мы скажем, что мир еще слишком дифференцирован. Прямее говоря: сильное преобладание одного которого-нибудь Начала в каждом реальном индивидууме, -- что мы фактически наблюдаем, -- есть причина несовершенной Личности; и, напротив, реальное (пусть еще малое) существование обоих начал в одном и том же индивидууме -- есть надежда, обещание, заря этой Личности. Заря, которую Вейнингер погасил бы, если бы исполнилась воля его двинуть мир назад, к окончательной дифференциации, т. е. к уничтожению человеческой личности.

IV

Но я, кажется, перехожу границы моей задачи, намечая путь для будущих возражений Вейнингеру по существу. Настоящая же задача моя намеренно очень узка: доказать, что женщина занимает, фактически, положение, которое соответствует по Вейнингеру, и что факт этот является результатом верного, хотя и слепого, ощущения Женственности в связи с тем, что, действительно, реальная женщина почти воплощает идеальную Женственность, -- так сильно в ней "Женское" преобладает.

Можно бы без конца иллюстрировать отношение к женщине, о котором я веду речь. Можно бы, исследуя его, развивать и дополнять определения Вейнингера. Но я дополню свои беглые строки лишь еще несколькими словами, несколькими конкретными чертами.

В женском Начале (Ж) нет памяти, нет ума; но есть особность ассимиляции. Это свойство очень опасно, ибо оно обманно. Ум женщины лежит в ее мужском Начале, поскольку оно в ней присутствует; и если в современной женщине оно почти не присутствует, то мы должны с полной справедливостью сказать, что у женщины почти нет ума. Но дело в том, что на самой женственности ее легко отпечатывается ум чужой, и это я называю ассимиляцией, "женским умом". Мы с инстинктивным недоверием относимся к женщинам, теряющим женственность; но такие женщины, в сущности, нисколько ее не теряют: они ее лишь видоизменяют, хотелось бы сказать -- пачкают подобием чужого (мужского) ума, покорно принимая отпечатки. Творчества не получается, а все лишь повторения. И только затемняется необходимое чисто-женское. Я вполне понимаю, что моему приятелю в голову не приходило говорить с женщиной о том, что его "волнует и мучает"; он законно не верил, что женщина внесет новое в его сомнения.

Можно лишь приветствовать наше общее подчинение этому правильному инстинкту недоверия. И я не только не восстаю и не жалуюсь на него, но, будучи женщиной, всячески, -- действенно и жизненно, -- его утверждаю. Так нужно еще, потому что слишком еще "женственны" женщины, -- и слишком опасна женская ассимиляция ума и творчества. Признаюсь откровенно: везде, где только можно было, мне хотелось защитить подлинное от вторжения женской ассимиляции, защитить, если придется, даже собой, собственным делом. Там, где, думалось, я могу сказать и сделать что-нибудь, но вставала опасность вовлечь этим в "делание" и "разговоры" многих других женщин, -- руки мои опускались и уста замыкались. Ведь даже если (если!) я и еще какие-нибудь женщины скажут и сделают свое, не от своего женского начала идущее, -- то не лучше ли пропасть этой ничтожной крупице, но не дать прорваться женскому ассимиляционному потоку? О, конечно, бывали и ошибки. Но что ж делать, женщины должны примириться, что их крупицы часто пропадают. Малые величины пусть стираются.

Любопытно проследить отношение к женщине, -- то, о котором идет речь,-- на литературных нравах. Тут я имею опыта. Начиная от критика самого беспристрастного, благожелательного -- до грубого бранителя, все всегда мнят, что пишут о женщине. (Уж мне ли этого не знать, ведь и я, то сознательно, а больше бессознательно, так же пишу тоже помня.) Благожелательный критик в лучшем случае скажет: "...одна из талантливых и умных женщин писательниц"... А зато какое легкое средство "уничтожать" есть руках незатейливого полемиста, сильно обиженного! Что мол, тут обращать внимание, ведь это -- баба! Аргумент можно повторять на тысячу ладов -- всегда убедительно