-- Действительно! Не говорим! Отвечаем, если спрашивает, по не говорим. Хорошенькая, -- ну еще можно, да и то о чем-нибудь другом. Да, вы правы. Мнение женщины о том, что меня сейчас серьезно интересует -- мне неинтересно. Я как-то заранее убежден, что оно моего не коснется. Никакого доверия нет, что женщине то же интересно, что мне.
Мой приятель склонялся к философии, ему уж совсем позволительно было не разговаривать с женщинами. Но "недоверие" это присуще не одним философам, оно коренное, всеобщее, и вытекает из правильного ощущения сущности женского начала. "Женская мысль", "женское творчество", "женское движение" (эмансипация), развитие -- все величайшие абсурды, ибо в "Женском" не содержится ни ума, ни силы созидания, и в корне своем оно неподвижно. Вейнингер опять прав.
Нсли человеческая женщина, как-никак, -- иногда говорит, мыслит и развивается -- это вмешанное в нее мужское начало творит; ведь и по первой мысли Вейнингера -- всякая женщина -- есть Ж+М. Но эта черта в ней мала; в практике стирается, не учитывается абсолютно; отсюда и вытекает абсолютное неверие в женщину творящую, мыслящую.
"Женское творчество" даже никто и не судит. Судят женщину, а не ее произведение. Если хвалят, -- то именно женщину: ведь вот, баба, а все-таки умеет кое-как. Вейнингер приводит пример "знаменитой" Софьи Ковалевской [Ковалевская Софья Васильевна (1850-1891) -- математик, прозаик. Первая женщина, избранная в Петербургскую Академию наук (член-корреспондент с 1889 г.).]. Действительно, она знаменита лишь тем, что женщина. Сделай то же мужчина -- судили бы его дело, и очень оно бы оказалось посредственным.
Далее -- Вейнингер все содержание женского начала своя к полу. Он даже весь пол, целиком, заключает в "Ж". Но не буду касаться сложных крайностей, которые нуждаются в столь же сложных опровержениях. Вспомним только что и этот оттенок -- отожествление "Ж" с полом, -- фактически существует: именно так относимся мы к женщине Вспомним: "женская честь", "женская нравственность" -- лежат в поле. К женщине предъявляют другие требования нежели к мужчине, и если снисходят к пей в ее плохих мужских делах -- то тем более строго судят ее в ее "существе", в ее поле. И это лежит гораздо глубже всех социальных условий. Замечательно, что до сих пор, на небольших пространствах истории, рост культуры как бы даже увеличивал такое отношение, вернее -- выявлял его более резко. Во Франции, например, в стране давней, хорошей культуры, оно особенно ярко. У нас сравнительно слабее; в слоях низших, наименее культурных, оно подчас еще не обозначилось, хотя из этого не следует, что его нет, что оно не вырастет вместе с культурой.
Культура, на пути своем, меняет здесь лишь внешние формы, по существу же и теперь совершается то же, что, хотя бы, в средние века: женщина всегда объект (как для мужчины, так и для себя) -- мужчина всегда субъект личность.
В недавней статье, своей о поле даже такой тонкий мыслитель, как Бердяев (и уж совсем не ненавистник женственности) -- только подтвердил определения Вейнингера. Он, прежде всего, тоже смешал Женское Начало (Ж) с женским реальным индивидуумом, взял женщину как воплотительницу чистой женщины. И эту женщину-Женственность нарисовал, как "объект". И он, последовательно, против "женской эмасипации": женщина может хорошо делать лишь женские дела. Вот женское дело, говорит он, -- дело Беатриче; вот мужское дело -- дело Данте. -- Пример разительный! Что же такое Беатриче, как не объект в высшей степени, существующий лишь постольку, поскольку существует субъект -- Данте? Была ли Беатриче [Беатриче -- возлюбленная Данте, героиня его автобиографической повести "Новая жизнь".] сама для себя? Да и ни все ли это нам равно? Не все ли это равно и для самого Данте? Она жила в нем и он делал, при ее помощи, свое человеческое дело, женского же дела тут никакого не было, уже потому, что "женское" Никогда ничего не "делает".
Итак -- Бердяев тоже один из примеров нашего всеобщего, всемирного и верного отношения к Женственности, как к чему-то внетворческому, неподвижному; плодоносящему, но не зачинающему. Неосознанное -- оно вошло в жизнь и слилось с отношением к реальной женщине. Бессознательное смешение это часто ведет к близоруким оценкам двух мировых как не равных. Чувствуя, что действительно Женственность не содержит в себе ни творчества, не единства, ни нравственности, и подставляя под Ж -- женщину, -- мы говорим: "женщина не человек". А между тем не только так, но даже, освободившись от смешений, -- сказать: "Женственное -- не человеческое" -- мы не имеем права. Ведь для этого надо было бы взять за высший критерий Мужское, взять его как единственно-человеческое. Взять произвольно, потому что вряд ли доказуемо, -- и Вейнингер не доказывает, -- что голое Мужское Начало содержит в себе самом совершенство полной Личности, все действие творческих, мировых сил и высшую, истинную Человечность.
Несколько иной смысл был в давних словах одного молодого писателя, в ту пору еще студента, когда он сказал мне, после долгой исповеди:
-- Я тут чего-то совсем не понимал и никогда не пойму. Женщина совсем не человек. Она -- зверебог.