Лишь только халиф, повелитель князей и царств, -- ныне простой эффенди -- оставил императорскую резиденцию Далма-Бахче, новый султан поспешил отправиться туда в сопровождении многочисленной свиты, при оглушительных и непрекращавшихся артиллерийских залпах, гром которых усиливало эхо Босфора. Население столицы извещалось о великом событии, совершившимся ночью, -- о вступлении на престол султана Мурада V.
По низложении Абдул-Азиса пришли к уверенности, что спасение империи отныне обеспечено. "Предатель", т.е. султан, исчез, благодаря ловко исполненному государственному перевороту, "честь" в выполнении которого выпала главным образом на долю английского посла. Он был душою всего заговора, гением -- добрым или злым, мы не знаем. Он руководил совещаниями, он расточал советы и деньги, элемент необходимый для каждого людского предприятия, более необходимый, быть может, для успеха преступления, нежели великодушие. Устремись на этот путь, сэр Генри Эллиот все предусмотрел, все сообразил и все подготовил с пылом подобным тому, который родственник его, лорд Минто*, применил, содействуя некогда созданию шестой великой державы, предназначенной вскоре оспаривать у Англии морское первенство в Средиземном море и в Адриатике. Сэр Генри не мог, поэтому, не принять деятельного участия и в низложении Абдул-Азиса. Султан имел однако доверие к послу, который всегда упорно уклонялся от высказывания жестких истин. Это не помешало Эллиоту с легким сердцем свергнуть монарха с престола в искреннем, конечно, убеждении (совершенно, впрочем, ошибочном), что он освобождает империю от главы, который вел ее к гибели. Он гордился даже тем, что заодно подкопался под русское влияние, устранив соумышленников такого влияния, великого визиря, а затем и самого султана.
______________________
* Жидьберт Эллиот Минто, известный английский дипломат и первый лорд адмиралтейства, умер в 1859 г.
______________________
В ночь с 17-ю на 18-е мая, желая быть поближе к театру действий, сэр Генри отправился на дачу одного из министров, куда особые посланцы, привозимые на шлюпках британского станционера "Антилопа", являлись с донесениями о ходе дела на всех пунктах, где оно было начато. Английский посол возвратился в свою резиденцию лишь после провозглашения нового султана военно-начальниками и высшими гражданскими чинами. Последний посланец привез ему известие, что бывший султан заключен во дворец Топ-капу.
Надо сознаться, что в столице и в провинции внезапное низложение султана произвело лишь приятное удивление, так много было недовольных Абдул-Азисом. Его обвиняли решительно во всем, но осуждение его оказалось бесповоротным, когда узнали о позорном оставлении им престола, об отсутствии сопротивления приказаниям того, на кого он должен был смотреть, как на похитителя, и о небывалом оставлении его всеми его друзьями: ни одна рука не поднялась в его защиту! Даже войско, которому он посвятил все свое попечение, которое он одевал с роскошью, кормил обильно и помещал в великолепных казармах, которому всячески угождал, -- это войско было обмануто и стало против него.
Его уверили, что оно охраняет личность султана от посягавших на его жизнь софтов. Ни генералы, ни солдаты ничего не знали о заговоре. Им не доверяли настолько, что первым действием Сулеймана-паши в ночь с 17-го на 18-е мая было арестование и заключение в тюрьму как полковника, командующего дворцовым караулом, так и еще некоторых офицеров гвардейского полка.
Низложение и последовавшая за ним вскоре трагическая смерть Абдула-Азиса и резня министров увеличили в политических и официальных кружках чувство ужаса, возбужденное уже кровавыми сценами, происшедшими в Салониках. Опасение за спокойствие внутри империи губительно повлияло на нравственный и политический кредит Турции. Восточный вопрос, казалось, обострился до крайности, и самые горячие защитники неприкосновенности и независимости Турецкой империи усумнились в возможности долее защищать этот общий политический догмат против враждебных ему элементов, выступавших все чаще и все очевиднее.
В Петербурге впечатление это было сильнее, чем в других столицах великих держав, и "больной"* времен императора Николая представлялся ныне лежащим в предсмертной агонии.