Мы подходим теперь к печальной странице истории Востока и, не вдаваясь в подробности этой драмы, напоминающей ужасы религиозных войн, мы ограничимся группировкой фактов таким образом, чтобы выяснить участие, принятое в ней официальными или тайными органами двух держав, политику которых мы рассматриваем.
В первых числах мая жители селения Отлу-Кёй, расположенного у подножия Балкан, по наущению пришлых подстрекателей и под угрозою, в случае отказа, поджогов и грабежей их имущества, -- умертвили местные власти и нескольких мусульман из окрестностей и затем, запасшись доставленным этими подстрекателями оружием, удалились в соседние горы. Этот бунт не замедлил распространиться, и вскоре мятежники могли удачно бороться с турецкими властями.
Событие было очень важно и имело особое значение для Турции, в виду ее положения в ту пору. Действительно, Герцеговина более года с успехом отражала все усилия турецких войск. Сербия, с своей стороны, тоже волновалась и ей приписывали воинственные замыслы против ее падишаха. Среди этих обстоятельств восстание в Болгария должно было поставить Порту в тем большее критическое положение, что она уже в то время считалась бессильной усмирить горсть непокорных герцеговинцев. Неужели же ей вступать в сделку с восстанием, подкрепляемым недовольными из всех провинций империи? Было весьма вероятно, -- а сами турки были в том вполне уверены, -- что болгары, сербы, босняки и герцоговинцы, связанные столь многочисленными племенными и религиозными узами, являлись лишь покорным орудием иностранного влияния, деятельного и могущественного.
Среди таких обстоятельств Порта имела бы полное право действовать со всею, требуемою в подобных случаях, энергиею, чтобы подавить восстание в самом его зародыше. Но была ли она права, когда, вместо правильного и более или менее законного подавления, выпустила на всех, на виновных и невинных, на женщин и детей, разнузданные и дикие орды черкесов и баши-бузуков, находившихся по близости и воспользовавшихся случаем, чтобы на христианском населении удовлетворить свои гнусные инстинкты. В короткое время эти шайки предали огню и мечу богатейшую провинцию империи.
По поводу болгарских зверств много писали, много спорили, многое утверждали и многое опровергали; газетные репортеры, официальные комиссии, разоблачения с самых различных сторон, -- все способствовало затемнению вопроса о происхождении и причинах восстания, о числе жертв, о пространстве и свойстве варварского его усмирения. Мы уже сказали то, что знаем и думаем о виновниках столь мало самостоятельного восстания. Но мы не можем установить ни числа жертв, ни подробностей этой ужасной бойни. Всякое исправление, хотя бы основанное на самых точных данных, не могло бы ни усилить, ни умалить ужаса, охватившего общество во всех концах земли. Не все ли равно, в самом деле, доходило ли число людских жертв, перебитых разбойниками, до 12.000, согласно английской версии, или до 45.000, согласно уверениям славянофилов? И 12.000 слишком много. Что в том, что в сожженных черкесами школах было столько-то детей обоего пола, погибших в пламени? Что две или более церквей были набиты трунами? Что число разлагавшихся трупов, покрывавших, подобно желатину (картинное выражение очевидца из свиты г. Баринга) сожженное селение Батак, доходило до 2.000 или 3.000? Разве все это не ужасно? Поэтому цифры не могут служить обстоятельством ни отягощающим, ни умаляющим вину творивших эти зверства.
Никто не отрицает, что зверства были вызваны восстанием мятежников. Но, несмотря на этот вызов, сама Порта, извлекая в то же время из него выгоду, в своих дипломатических сношениях постоянно выражала самые искренние сожаления о зверствах, совершенных ее иррегулярными войсками. В свое оправдание она приводила превышение местными властями данных им полномочий и непонимание ими ее намерений.
Способ защиты, принятый Портою, ясно доказывает ее недобросовестность. Сверх того, снисходительность, даже благоволение, выказанное ею генерал-губернатору Шефкету-паше, палачу Болгарии, как нельзя лучше свидетельствует о ее виновности. Несмотря на настояния графа Дерби, который громко и неугомонно требовал наказания Шефкета-паши, последний был назначен эрзерумским генерал-губернатором и осыпан милостями. А он, именно, не только понял как следует данные ему полномочия, не только не превысил власти, но, напротив, слепо руководился предписаниями Порты, телеграфировавшей ему дословно: "подавите восстание, не разбирая средств".
Но сама Порта, сознавая важность положения и необходимость энергического подавления, не следовала ли она совету своих друзей? Лучший друг ее, пользовавшийся ее наибольшим доверием, хранил ли он молчание в эту критическую минуту? этому трудно поверить. Действительно известно, что сэр Генри Эллиот, узнав о восстании и боясь новых опасных осложнений, первый дал Порте совет потушить мятеж, "не разбирая средств". Это не было тайной ни для кого, пока не узнали, каким образом Порта воспользовалась данным советом. Понятый и осуществленный иначе, совет этот был бы в сущности хорош. Но всякий совет, будь он сам по себе прекрасен, становится погубным и роковым, как скоро применяется людьми, лишенными такта. Быть может, сэр Генри не знал, что Порта прибегнет к черкесам, быть может, он не знал, на что эти дикари способны. Но он очень хорошо знал, что мусульмане всех слоев общества, как в Стамбуле, так и в провинциях, одушевлены враждою и ненавистью к христианам, чему были даны кровавые доказательства. Он должен был предвидеть, что всякий совет, выраженный в такой форме и направленный против христианского населения, мог дать место прискорбным злоупотреблениям. Поэтому, вместо того, чтобы говорить Порте "подавите восстание, не разбирая средств", он должен бы был посоветовать ей благоразумие, употребление законных средств; он должен бы был умерить ее пыл, чтобы предотвратить его последствия. Как мог он не обратить внимания турецких министров на то обстоятельство, что, если нужно без промедления водворить порядок среди мятежников, то существенно важно, для спасения нравственного кредита страны, не давать повода, ненужными жестокостями и пролитием христианской крови, к новому неудовольствию Европы на Турецкую империю и на фанатизм мусульман.
Среди страшного шума, вызванного во всем свете этими сценами разрушения и кровопролития, сильно возбужденное общественное мнение Англии, напав на представителя королевы в Константинополе, ставило ему, однако, в упрек только то, что он не предупредил своевременно министерство о происходившем у самых ворот столицы и не постарался своими советами удержать Порту в пределах умеренности. За его советами дело не стаю; но мы видели их смысл, а также и то, что г. Эллиотт стал настоящим, -- мы охотно признаем, -- бессознательным соучастником черкесов и баши-бузуков.
В то время, как посол был предметом ожесточенных наладок со стороны Европы, а особенно его отечественной печати, в то время, как граф Дерби по мере сил старался его защитить, сам он продолжал поступать по своему усмотрению и руководиться личными побуждениями, не обращая никакого внимания на инструкции из Лондона. Так, когда ему было предписано отправить в Болгарию, на самое место зверств, следственную комиссию, и когда министерство указывало ему для этой цели на вице-консула Вренча, сэр Генри, собственною властью, заменил его одним из секретарей посольства, г. Бэрингом. Отчего? А оттого, что г. Вренч разделял мнения своего непосредственного начальника, сэра Филиппа Франсиса, генерального консула в Константинополе, и что оба они находились в постоянном противоречии с послом.