К тому же г. Вренч, человек открытый и честный, не согласился бы ни смягчать фактов, ни оценивать их с намерением уменьшить их важность. Напротив того, г. Бэринг подчинялся непосредственно г. Эллиотту, который, давая особые инструкции, мог внушить ему представить положение вещей в свете, наиболее благоприятном его личному поведению и действиям местных властей в Болгарии. Прибавим, что г. Бэринг, по своей ли инициативе и чтобы быть в состоянии сказать правду, не слишком увеличивая общественного возбуждения, или в силу секретного предписания, представил своему начальнику два донесения: одно содержало голую истину без всяких стилистических прикрас и должно было остаться тайной; другое, изложенное более сдержанно, предназначалось для одурманивания, если можно так выразиться, английского общества

Как видно, сэр Генри питал к Турции и туркам искренние и, как мы думаем, совершенно бескорыстные симпатия. Но разве теперь не в моде подобные симпатии? Мы уже видели, что г. Монрое-Бёттлер Джонстон на свои средства поддерживал восстание софтов, а г. Давид пером служил на пользу исламизма. Уркхардт защищал его же в течение полувека. Да разве Стюарт Милль, философ, экономист, публицист, политический оратор, человек, выдающийся в всех отношениях, не разделял симпатий к исламизму и не был его защитником? Слишком долго было бы перечислять здесь всех выдающихся на Западе людей, проникнутых теми же чувствами. Впрочем, эти стремления легко объяснимы, если мы отдадим себе отчет в идеях, руководящих публицистами в делах религии, нравственности и философии. Многие христиане -- христиане только по имени, и те из них, которые открыто не принадлежат к материалистам или нигилистам, охотно исповедуют натурализм или рационализм, учения, одинаково проводящие абсолютный деизм, без стеснительных таинств обрядов, что и есть в сущности учение Магомета. Самой личностью пророка естественно не дорожат; он просто идет за великего человека. Самые омовения совершаются сообразно требованиям гигиены и хорошего тона. Что касается многоженства, то оно применяется сообразно обстоятельствам, пока какой-нибудь преобразователь отечества, наперекор известной общественной стыдливости, не поставит открыто о том вопроса. Тогда многие, без сомнения, к нему примкнут. На свете, таким образом, кроме открытых исповедников ислама, существуют и другие мусульмане. Наконец, вступление многих правоверных в ряды франкмасонов обеспечивает за турками, со стороны братьев и друзей, партию защитников, почтенную по числу и опасную по средствам действия.

Как бы то ни было, взрыв негодования, вызванный болгарскими зверствами во всех частях света, произвел удручающее впечатление на лучших друзей Порты. Их политические убеждения были сильно поколеблены и они с беспокойством спрашивали себя, будет ли поддержание неприкосновенности Оттоманской империи совместимо с чтимыми в данную минуту принципами человечества, так как эти принципы были теперь грубо попраны турками.

Вспомним волнение, возникшее в Англии. Один из ее выдающихся государственных людей, во главе значительной партии, дошел даже до проповеди крестового похода против этого неизлечимого варварства, одно существование которого является настоящим позором для Европы и цивилизации. В этом человеке не трудно угадать Гладстона.

Понятно, что в России брожение умов было не менее сильно. Оно, впрочем, имело свое особое основание в личности жертв, этих братьев по крови и вере, славян и православных. Если в России волнение не выразилось, подобно другим странам, с торжественностью публичного диспута в многолюдном собрании, то печать взяла на себя дополнить последнюю силою речи и постоянными советами к вооруженному столкновению. На одном из собраний славянофилов в Москве, в начале июня, И.С. Аксаков, с высоты председательского кресла, употребил все свое красноречие против турок и заключил свою речь словами: "Братья наши в Турции должны быть освобождены; сама Турция должна прекратить существование; Россия имеет право занять Константинополь, так как свобода проливов для нее вопрос жизненной важности".

Между тем, несмотря на кровавый разгром Болгарии, прекративший пополнение рядов восставших, подстрекатели усилили ободрения, блестящие обещания и всякую помощь мирным сербам, чтобы убедить их взяться за оружие против их сюзерена. Это было несколько поздно; однако противникам турок удалось наэлектризовать массы, привлекши на свою сторону несколько пылких голов, взявшихся распространять волнение. И вскоре князю Милану предстояла альтернатива: или объявить войну, или быть сверженным своим народом с престола.

Достоверно, что князь Горчаков неоднократно пытался отклонить князя Милана от всякого воинственного предприятия. Но угроза предоставить его собственным силам и формальное заявление, что он не должен рассчитывать ни на какую, хотя бы чисто нравственную, поддержку со стороны с.-петербургского двора, не произвели никакого действия. Тогда император Александр, как бы для придания особой торжественности своим словам, избрал для передачи их иностранного дипломата, который должен был служить ему в некотором роде свидетелем. Он поручил австро-венгерскому агенту в Белграде, князю Вреде, подтвердить от его имени князю Милану все предыдущие заявления князя Горчакова и снова уверить его, что, в случае неуспеха и поражения сербской армии, он не должен ожидать никакого содействия России.

Дальнейшее известно: царскому слову не вняли...

Сербия и Черногория последовательно взялись за оружие. Тотчас же иностранная дипломатия, проникнутая сердечным согласием и трогательным единодушием, удвоила свою деятельность и усилия перед Портой, чтобы, примирением столкнувшихся интересов, положить конец и без того уже тяжелому и грозившему стать еще более опасным, положению. Но это согласие и единодушие, бывшие, как мы по крайней мере думаем, искренними со стороны кабинетов и монархов Запада, были ли в такой же степени искренними среди их представителей в Турции? Мы в этом сильно сомневаемся. Всякого, кто мог по своим связям или по положению следить за сношениями этих представителей в Константинополе между собой и с блистательной Портой, не могло не поразить столь мало правильное поведение великобританского посла. Совершенно пренебрегать категорическими предписаниями своего правительства, следовать им только в совершенно противоположном смысле и как бы поднимать их на смех; давать понять своим сдержанным поведением, что граф Дерби говорит, конечно, языком, принятым другими кабинетами, но что он ни слову не верит из того, что говорить; давать победу своим личным чувствам, ослабляя и разрушая дипломатическое воздействие, которое Европа обязалась произвести на Порту -- таковою, кажется, была постоянная цель усилий и личной деятельности г. Эллиотта.

Хотя его инструкции категорически предписывали ему во всех случаях действовать заодно со своими коллегами, он всегда держался в стороне, чтобы предоставлять более простора Порте и ослаблять значение заявлений, вся нравственная сила которых заключалась в единодушии. Так, в момент предъявления требований по сербскому вопросу, когда, после объявления войны, державы старались остановить борьбу, совместный образ действия должен бы был иметь чрезвычайное значение. И что же? Сэр Эллиотт и здесь отказался присоединиться к своим коллегам, предложил им сделать свои заявления отдельно, а сам, в качестве старейшины дипломатического корпуса*, держался в стороне. Несколько дней спустя его коллеги настойчиво требовали от него объяснений, выразил ли он достаточно твердо и ясно заключающуюся в заявлении угрозу о прекращении шестью великими державами сношений с Портой и о предполагаемом отозвании их представителей. Сэр Генри Эллиотт ответил с усмешкою, что он действительно сказал Порте то, что ему было предписано, и тем дал открыто понять, что он действовал только для очистки совести в столь маловажном деле.