Английский посол имел собратом маркиза Салисбюри, вельможу важного по своему официальному положению, но человека, не отличавшегося особенною гибкостью. Способности, необходимые для успешного участия в этом дипломатическом собрании, блистали у него только своим отсутствием, разве признать таковыми взгляды, мнения и чувства, диаметрально противоположные тем, которые, исповедывал сэр Генри Эллиотт, -- из ряда вон выходящее неведение людей и дел. Востока, а равно и политической географии Европы... Не раз говорилось о нем среди дипломатов Босфора, где лорд Салисбюри оставил по себе неизгладимую и ироническую память.
Благородный лорд счел полезным, для лучшего служения взглядам своего правительства и интересам мира, придерживаться но отношению турок оскорбительной резкости и не скрываемого презрения. Благодаря этому странному поведению, он лишился перед Портой всякого личного кредита.
Не менее полезным он счел примкнуть, в некотором роде, к русскому посольству, постоянно там бывать, разделять все мнения русского посла, стать его ревностным приверженцем и поддерживать все предложения, инициативу которых последний брал на себя, на конференции. Все это свидетельствует о ловкости его дипломатических приемов
А вот образчик его географических познаний. -- На одном общем собрании, на котором присутствовали представители Дивана, был поднят вопрос об уступке Турциею порта на Адриатике Черногории, которая того домогалась. Уполномоченные Порты стали возражать, как вдруг лорд Салисбюри с живостью заявил, что эти возражения относятся только к упомянутым местностям: "но что он не видит причины, почему султан не согласился бы уступить Черногории порт и город Каттаро!"...
Можно судить об изумлении графа Зичи, австро-венгерского посла.
Очевидно, специальный уполномоченный Foreign Office'a не подготовился к обсуждению стоявшего на очереди вопроса.
Помимо этого комического инцидента, поведение маркиза Салисбюри обстоятельствам не особенно соответствовало. В глазах Порты оно компрометировало английское правительство и делало еще более оскорбительными для Дивана приемы конференции. С другой стороны, отношения благородного лорда к сэру Генри Эллиотту из холодных превратились просто в дурные; и это разногласие, ясное для всех, оказало на ход и исход конференции более сильное, чем вообще полагали, влияние.
На заседаниях сэр Генри погружался в абсолютное молчание, не ускользавшее от внимания турецких уполномоченных. Можно ли думать теперь, как некоторые предполагают, а многие даже утверждают, что в своих личных сношениях с Портою г. Эллиоть поддерживал ее сопротивление, уверяя ее, что, каковы бы ни были осложнения, английский кабинет никогда не станет на сторону врагов Турции? это весьма правдоподобно. Но достоверно то, что разногласие между двумя великобританскими уполномоченными отняло всякий кредит у советов с.-джемского кабинета.
Нельзя не сожалеть, что этот кабинет, искренне желая прекращения пререканий между Россиею и Портою, был настолько несчастлив в выборе своих дипломатических агентов, что не мог воспользоваться в этом благом деле принадлежавшим ему по праву авторитетом в решениях Дивана.
Еще более обидно для чести европейской дипломатии, что турецкий министр иностранных дел, сидя спокойно у окна блистательной Порты и видя, как иностранные военные суда, увозившие послов, с трудом рассекали поднятые непогодою волны Мраморного моря, спрашивал у своего собеседника с чисто восточною флегматичностью: "Но кого же, наконец, здесь обманывают?"