Пока представители шести великих держав доставляли Порте случай легкого торжества, последняя заканчивала законы и распоряжения, относившиеся до созыва народных депутатов, сообразно постановлениям конституции, дарованной султаном своим народам и обнародованной, как бы для полной обстановки неожиданного зрелища, в день первого общего заседания международной конференции. Прибавим, что залпы, данные столичною артиллериею по случаю чтения императорского указа, раскатились эхом над Босфором, и Савфет-паша, председательствовавший в заседании, прервал его на минуту и в напыщенных выражениях объявил о преобразовании государственной власти в Турции.

Другими словами, Порта этим давала понять, что, участвуя в заседаниях конференции, она наперед твердо решила отвергнуть все ее постановления. Но, с своей точки зрения, она шла дальше того, что от нее требовали, даруя коренное изменение формы правления, в чем видела для себя двойную выгоду добровольно принятого решения и благодеяния для всех провинций империи. К тому же великим визирем был тогда Мидхат-паша и он не мог не воспользоваться случаем, чтобы восторжествовать над сопротивлением, встречаемым им еще в рядах мусульманских консерваторов, и настоять на принятии проекта конституции, которому уже давно он посвятил все свои попечения.

Рассматриваемое с этих различных точек зрения обнародование конституции было, конечно, делом ловким. Но не грешило ли оно излишнею ловкостью и не било ли дальше цели? Говорят, что ничтожные причины часто имеют большие последствия. В предшествующее в России царствование, учреждение в Турции конституционного государства было бы само по себе достаточным поводом для решения императора Николая немедленно объявить войну своему соседу на Черном море. Но император Александр потребовал для славян Турции прочных обеспечений, хорошей администрации, а в этих обеспечениях отказывали и заменяли их конституционною хартиею. Учреждения зарождаются в нравах народов, а не в силу законов и указов. Конституционная Турция не то же ли, что конституционный Египет? Поэтому, слышал ли кто-нибудь, чтобы феллах стал счастливее с изменением государственных учреждений и чтобы его труд в поте лица теперь ценился немного дороже прежнего? Стали ли лучше государственные финансы под контролем народа? Сделало ли когда-нибудь ужасающее банкротство больше жертв с большим шумом? Наконец, сам султан, со времени провозглашения конституционной формы правления, не продолжал ли назначать и смещать министров, не обращая никакого внимания на палаты, на большинство и на его мнения?

Очевидно, что с этой точки зрения Россия не могла казаться довольною щедростью султана, хотя бы и призрачною, мертворожденною и могущею быть принятою благосклонно лишь теми, кто добровольно давал себя в обман.

Обнародование конституции в Турции выявило в печати и в русском обществе всеобщий взрыв смеха.

На конституцию посыпались самые злые насмешки, самые жесткие эпиграммы. Все казалось смешным, потому что не доставало главного: опытности министров, умственного развития и независимости в представителях народа, красноречие которых должно было встретить непреодолимое препятствие в разнообразии наречий разных провинций им церии. Наиболее сдержанные органы печати, напуская на себя как бы спокойную оценку и соглашаясь рассуждать в более приличном тоне об учреждениях, дарованных султаном своим народам, видели в них только более или менее удачно поставленную ловушку для доверчивой Европы, хартию, предназначенную остаться мертвою буквою после того, как она даст Порте возможность отделаться от постоянных и назойливых!" настояний западных кабинетов, -- одним словом, обман, одну из тех уловок, к которым всегда умело прибегали турецкие министры, чтобы выпутаться из трудных обстоятельств, и о которых, по миновании грозы, обыкновенно не бывало и речи.

Таково было первое впечатление, произведенное в России обнародованием оттоманской хартии.

Между тем болгарские зверства, негодование, вызванное ими в России, не прекращавшееся беспокойство Европы но поводу внутреннего положения Турции, поражения сербов, с которыми Россия была нравственно солидарна, вследствие значительного числа русских офицеров и солдат, сражавшихся в рядах побежденных, роковые заблуждения официальных кругов С.-Петербурга относительно слабости и беспомощности классического больного (Турции), равно и относительно быстрых побед, обеспеченных за нападающею армиею, наконец, закончившаяся мобилизация русской армии и заключенный с этою целью заем, -- все это, по нашему мнению, служило достаточным поводом к объявлению войны.

Многие войны, во всякие времена, возгарались из-за менее важных причин. Но после того удовлетворения, которое кабинеты великих держав дали России при посредстве своих представителей на константинопольских конференциях, разделяя ее мнения и поддерживая все ее требования; после доказательств уважения этих требований, доказательств, возобновленных державами отозванием послов, подписанием Лондонского протокола и принятием на себя в некотором роде ручательства за исполнение Портою реформ -- можно, даже должно полагать, что с.-петербургский кабинет отказался бы от всякого воинственного предприятия, хотя бы из уважения к сочувствию, выказанному ему Европой с таким постоянным и полным единодушием*. Однако, дипломатия, как бы пламенно ни желала сохранить мир, могла удовлетворить Россию лишь относительно высказанных и оформленных ею неудовольствий; а Россия имела неудовольствие, которое она не могла не только высказать, но и дать о нем понять: Россия не желала турецкой конституции.

______________________