При важности вопроса и значении затронутых интересов, такой ответ был торжественным и решительным освящением установленного с некоторого времени политического образа действий сент-джемского кабинета. Он вызвал во всем мире неописуемое удивление, а Восток был не только удивлен, но и ошеломлен. Банкиры, капиталисты, промышленники, все видели, как исчезала единственная надежда спастись от неминуемого бедствия, надежда всеобщая, покоющаяся на уверенности в энергии, с которою английское правительство всегда выступало на защиту интересов своих подданных и которая доселе внушала всем спокойную уверенность. Такая уверенность -- в этом не может быть ни малейшего сомнения -- единственно побуждала население Востока верить кредито-способности турецкого правительства; без нее ни грек, ни армянин, ни турок -- будь он самый искренний мусульманин -- не поместил бы самой ничтожной части своего имущества в облигации оттоманского государственного долга. Но современникам были еще памятны буря, поднятая в Англии по поводу вознаграждения за убытки Притчарда, и блокада, которую навлекла на себя Греция вследствие рекламации еврея Пачифико, грелка которого была незаконно продана органами эллинской власти*, -- и они не видели причин, по которым Англия лишила бы их своего покровительства в сделках, заключенных в самой Англии с английскими банкирами, в самой торжественной форме, после переговоров с агентами турецкого правительства, а иногда и с самим послом султана, часто по совету английских министров, расточавших перед капиталистами уверения в добросовестности и благонадежности заемщика...

______________________

* Автор иронически упоминает об одном лишь ничтожном предмете домашней утвари проживавшего в Афинах португальского евреи Пачифико, дом которого был разграблен в 1847 году. Незадолго перед тем принявший великобританское подданство, Пачифико предъявил к греческому правительству требование о вознаграждении, размеры которого во много раз превышали действительную стоимость похищенного у него имущества; требование это было поддержано английским кабинетом, который, в виду отказа афинских властей уплатить требуемую сумму, выслал флот и блокировал Пирей, что чуть было не вызвало разрыва Англии с Франциею. Притчард был английским консулом на острове Таити, находившемся с 1842 года под протекторатом Франции. Он постоянно возбуждал против последней местное население и был оттуда выслан французами в 1844 г. Распоряжение это вызвало бурю в Англии и дело едва не дошло до войны.

______________________

Предоставляя людям более сведущим объяснить такую странную перемену в политике Англии, рассмотрим те моральные интересы, которые могут для нее существовать в восточном вопросе.

По поводу событий в Салониках и в Болгария и явного пристрастия, с которым английское правительство отнеслось к агентам Порты, нам довелось слышать от английских дипломатов, что Англия должна оказывать султану особое покровительство, так как он духовный владыка 40 миллионов подданных императрицы Индии. Пока Великобритания не отказалась от владений в этой части света, независимость и неприкосновенность Турции, равно и владение султаном проливами, при известных условиях обеспечивающими безопасность, -- имеют для нее первостепенное значение.

Так ли это? Не чудовищным ли предрассудком руководился Гладстон, когда он силился доказать -- и в данном случае он был верным выразителем общественного мнения -- что нельзя быть в одно и то же время и верноподданным королевы и добрым католиком, т.е. следовать заповедям церкви, глава которой иностранец, проживающий за границею? В силу каких непостижимых рецептов британской логики та же самая власть -- всемогущее в политике общественное мнение -- которая декретирует безапелляционно, что нельзя быть английским гражданином, подчиняться законам своей страны и зависеть духовно от римского первосвященника, -- допускает без всяких затруднений, что можно быть добрым индийцем, а следовательно и добрым англичанином, и быть подчиненным духовной власти калифа в Стамбуле? Между тем какая разница в политическом положении этих двух духовных владык! Неужели римский первосвятитель, лишенный той маленькой территории, которою он владел до объединения Италии, представляется для Англии более грозным, нежели великий император оттоманов? Или заповеди ислама, огнем и мечем распространявшего свои владения и подчинявшего народы своему закону, причисляющего кроме того убийство неверного к делам угодным Богу, -- безвреднее, менее опасны для властителей стран мусульманских, нежели догмат католический -- для монархов протестантов -- ясно, строго предписывающий покорность установленным властям и приписывающий этим властям божественное происхождение? В этом отношении сомнений быть не может для того, кто хотя мало-мальски добросовестен. Но предрассудки, в союзе со страстями, всегда заглушают добросовестность и часто в ущерб интересам. Слово калифа, если бы ему захотелось возбудить религиозный пыл детей пророка, нашло бы в их сердцах искренний отголосок, благодаря отвращению, которое они испытывают к чужестранному владычеству; но если бы, подчиняясь духу времени, они сами схватились бы за оружие, без всякого возбуждения с его стороны, то слово его было бы совершенно беспомощно их успокоить, так как оно слишком противоречию бы духу ислама! Наоборот, порядок всегда найдет самую твердую опору в мощном слове первосвященника, когда он обращается к истинным католикам; оставаясь верным догматам церкви, он может проповедывать лишь мир, согласие и покорность установленным властям, лишь бы они не посягали на свободу совести верующих.

Но, допуская, что Англия обязана оказывать султану, в его звании калифа, особое покровительство, можно ли, вопреки элементарной политической осторожности, ради удержания спокойствия среди "правоверных" Индии и укрепления его, султана, власти, поддерживать религиозный фанатизм против христиан, стараться извинить его, когда он прорывается в кровавых расправах, возбуждать в рядах мусульман пропаганду, без того уже деятельную, в пользу образования наступательной и оборонительной лига, разъяснять мусульманам значение их численности и угрожать их гневом христианам всех стран?

Между тем такова, по видимому, задача, которую себе поставили в Турции уже целых два года* английская печать и английская дипломатия, стремясь к выполнению её с пылом, достойным лучшей цели. Не лучше ли было бы, если бы они строже отнеслись к насилиям мусульман именно потому, что императрица Индии насчитывает 40 миллионов мусульманских подданных, не признающих принципа, что "всякая власть от Бога" и могущих в один прекрасный день сговориться с своими единоверцами из соседних стран, чтобы стряхнуть иноземное, конечно, ненавистное иго? Не было ли бы осторожнее со стороны Англии напомнить Турции, по поводу последних событий, то, что Европа в течение полувека твердит последней: "религиозная терпимость яркими буквами начертанная на входе в здание современных обществ, касается и вас. Исповедуйте свободно вашу веру, но под условием, что религиозный дух не будет нарушать порядка и мира, что никогда не будет речи о "священной войне", так как фанатизм заразителен; он распространяется с быстротою пламени, и я не желаю, чтобы огонь добрался и до меня". Лишь такая речь, по нашему мнению, служа предостережением для мусульман Индии, может согласовать принципы великой христианской державы с выгодами величайшей державы мусульманской. И такую речь -- мы в том уверены -- Англия держала бы непременно, если бы она не имела слабости, столь обычной у государственных людей всех времен, вести политику, покоящуюся более на страстях, нежели на сознании собственных выгод.

______________________