Начало было прекрасное, и останавливаться на полпути не следовало. Посвященный во все проекты заговорщиков, он узнал о совершенном недостатке денежных средств и, счастливый сознанием, что принимает участие в движении, имеющем возродить этот достославный народ, взялся достать необходимые на вооружение софтов фонды. Прежде всего он сам внес на это доброе дело сумму в 4.000 фунтов стерлингов, затем открыл подписку в Лондоне и в Константинополе, что и дало нужные деньги, поступавшие прямо в карман счастливых софтов.
В то время, как шли деятельные подготовления к этой революционной манифестации (начало апреля 1876 г.), консулы в Салониках настойчиво извещали послов в Константинополе о признаках возрастающего среди местных мусульман возбуждения против христиан и иностранцев. И тех и других обвиняли в разорении страны, благодаря поглощению большей части доходов казны уплатою процентов по их ссудам. Им же приписывали нравственное падение страны, так как их наущения и советы клонились к требованию таких реформ, которые бесследно уничтожили бы политико-церковные учреждения империи. Кроме того, эти консулы, вынуждаемые быть особенно бдительными, указывали на одно из обстоятельств, могущее дать повод к кровавой расправе, а именно -- на похищение богатым мусульманином болгарской девушки, родители которой собирались требовать ее возврата с оружием в руках.
Созванным генералом Игнатьевым, старейшиною дипломатического корпуса, послам было тотчас же предложено обсудить форму, в которой надлежало обратить внимание Порты на опасность, угрожавшую общественному спокойствию в Салониках, и пригласить ее действовать. На власти, которые были о том предупреждены, возлагалась ответственность за могущие произойти беспорядки. Один, из всех коллег, сэр Генри Эллиот отказался присоединиться в такому шагу: он сослался на то, что английский консул Блёнт сообщил ему самые успокоительные сведения, и что ходящие по этому предмету слухи имеют целью лишь вызвать скандал и обесславить администрацию Порты. Послы ограничились тем, что оффициозно обратились к турецкому правительству, указав ему на необходимость принять меры предосторожности.
Несколько дней спустя телеграф принес известие об убиении французского и германского консулов. Старейшина дипломатического корпуса снова созвал своих коллег, и старый барон Вертер, германский посол, с живостью, которой в нем доселе не подозревали, обратился к Эллиоту со словами: "ну, что, господин посол, полагаете вы теперь, что опасность, на которую мы указывали, была действительная?" Сэр Генри Эллиот, сначала несколько сконфуженный, не счел себя побежденным и политики своей не изменило. Действительно, когда Порта учредила над виновными чрезвычайный суд (с участием консулов), тот же Блёнт взялся за оффициозную защиту обвиняемых; он приложил все усилия к тому, чтобы уменьшить строгость наказаний и кончил тем, что добился смягчения для главного виновного, Мехмет-Рифаэть паши, который был приговорен лишь к смещению и к временному заключению. Чтобы дать некоторое удовлетворение возмущенному обществу, повесили, вместе с двумя неграми гораздо менее других виновными, пять человек из числа приговоренных к вечной каторге, и поплатившихся жизнью за преступления, совершенные лицами влиятельными. Последние находились под покровительством мусульманского общества и английского консула, хотя одна из жертв, германский консул Аббот, был великобританским подданным!
В Константинополе все еще находились под впечатлением этой кровавой драмы, когда в один из майских дней 1876 г. софты, в числе от 5 до 6 тысяч, показались на главной улице, ведущей от моря к зданию Порты. Под их лохмотьями видно было оружие, умышленно плохо скрываемое. Вслед за тем они отправили своих делегатов, которым поручено было изложить их желания. На встречу им поспешили выслать камергера. Требования их уже нам известны; они добавили лишь, что требуют, чтобы Мидхат-паша заместил Махмуда, а Хайрулла-эффенди был назначен шейх-уль-исламом. Камергер обещал передать их желания султану. По вопросу о высылке русского посла камергер заметил, что это дело весьма щекотливое, что монархи сами назначают своих представителей, и было бы осторожнее не настаивать, чтобы не вызвать международных осложнений. Софты великодушно с этим согласились и отказались от означенного desideratum'а.
С своей стороны султан, из осторожности ли, или по слабости, не счел нужным противодействовать мятежу и пошел на сделку. Действительно, уже на другой день он издал указ о смещении Махмуда-паши и назначении на его место Мехмеда-Рушди, вместо Мидхата, которого требовали мятежники; но он делал им уступку, назначив Хайрулла-эффенди на должность шейх-уль-ислама.
По каким причинам Абдул-Азис пошел на сделку? Не зная их, трудно оценить принятое им решение. Но нам известно, что он быстро сознал всю важность манифестации и значение вырванной у него с оружием в руках уступки; утверждают, что он с совершенною ясностью усмотрел все последствия своего положения.
Выросший, как все прочие мусульманские принцы, внутри гарема, в среде женщин и евнухов, Абдул-Азис тем не менее невеждою не был. Знакомый с литературою Востока, он слыл, по изяществу слога, за лучшего редактора в официальной сфере. Кроме, того, он был богато одарен тем царственным здравым смыслом, который во многих случаях предпочтительнее блеску ума и дает возможность угадывать то, чего не знаешь. К этому следует прибавить, что в нем было глубокое чувство личного достоинства, как человека и как монарха, чему отдавали справедливость даже мало расположенные к нему дипломаты. Тем же, которые обвиняли его в недостатке патриотизма, приходится ныне молчать, при виде того почтенного сопротивления, которое Турция оказала русским войскам, благодаря, главным образом, громадным запасам всякого оружия, накопленным султаном за пятнадцать лет царствования путем значительных расходов. Верно то, что он постоянно помышлял о доставлении стране возможности самой защищаться, на случай, если бы, при нападении одного из соседей ее, союзники ее покинули.
Но у всякого смертного -- свои недостатки. Алчность Абдул-Азиса доходила до безумия и затмевала его качества. По его низложении, в его бумагах нашли чек на 2 миллиона пиастров, подписанный английскими финансистами, которым была поручена конверсия государственного долга. Тем не менее предполагаемых сокровищ, число которых в представлении толпы доходило до невероятных размеров, вовсе не оказалось. Вместо 50 миллионов турецких фунтов (около 450 милл. рублей), которые думали найти в подвалах сераля, нашли лишь 80 тысяч фунтов золотом и 7 миллионов бумагами государственного долга, приблизительной ценности в 2 миллиона фунтов. Обстоятельство это, конечно, греха не умаляет, в особенности, если вспомнить, что это накопление ценностей производилось всемогущим главою государства и притом за время безденежья в казне.
Понятно, что Абдул-Азис отдавал себе ясный отчет в значении мятежа софтов. Его личной власти, до сей поры абсолютной, нанесен был тяжелый удар, и бунт породил новую власть, с которою отныне приходилось считаться. Легко догадаться, что султан испытал резкое чувство злобы и имел, как говорят, неосторожность неоднократно упоминать, что, как отец его, который уничтожил янычар, и он порешит с беспокойными софтами, собирающимися похитить часть верховной власти. Речи эти, истолковываемые и видоизменяемые, смотря по степени страстности недовольных, внесли беспокойство в ряды заговорщиков. Задавали себе вопросы, на кого рассчитывает султан, если он действительно думает привести в исполнение предпринятое им дело. Полагали, что за него не окажется ни армия, ни народ; и на кого, в самом деле, рассчитывать для уничтожения столь чтимого сословия законников, прирожденных защитников веры? Тем не менее решительный характер султана и цена, которую он придавал неприкосновенности своей власти, в данное время порядочно поколебленной, укрепляли слух, который распространялся все более и более. Министерство заволновалось и вскоре, как великий визирь, Мехмед-Рушди-паша, так и Хайрулла-эффенди перешли на сторону заговорщиков. Им не трудно было привлечь и главных должностных лиц сераля. С этой минуты султан очутился окруженным шпионами и доносчиками, каковыми стали все те, кто к нему был близок и на кого он, как ему казалось, мог рассчитывать.