-- И это не можетъ быть: онѣ меня видѣли всего двадцать минутъ.
Отецъ рѣшительно не зналъ, какъ ступить, что дѣлать.
-- Наконецъ, поспѣшно добавилъ онъ шопотомъ, дѣлая шагъ впередъ и желая этою рѣшимостью и своимъ замѣчаніемъ уже окончательно отрѣзать сыну путь къ отступленію: -- онѣ уже замѣтили насъ и неловко не подойти. Какъ будто мы ихъ трусимъ.
Сынъ сообразилъ, что дѣйствительно неловко теперь не подойти, послушался и послѣдовалъ за старикомъ. Видно было, однакожъ, по лицу, что этотъ послѣдній разговоръ съ отцомъ былъ ему почему-то больно не по душѣ. (Онъ опомнился; вспышка прошла.... Ужь онъ каялся въ сердцѣ и тысячу разъ проклиналъ себя!)
"Опять, думалъ онъ, опять... Съ самаго пріѣзда я ему, кажется, не доставилъ еще ни одной вполнѣ счастливой минуты... И какъ все это жестоко, рѣзко выходитъ, со злостью произнесъ онъ:-- какой я злой иногда бываю!... Что изъ того, что я правъ по своему? Нѣтъ, довольно!"
Онъ вдругъ уменьшилъ шаги и взялъ старика за рукавъ, желая дать понять, что хочетъ ему что-то сказать. Старикъ пріостановился и опять недоумѣвающе взглянулъ на сына. Василій Алексѣевичъ отвелъ его въ сторону, можетъ быть, затѣмъ, чтобы постороннимъ не было видно то, что готовилось сейчасъ произойти. (Маркинсонъ уже давно ушелъ впередъ...)
-- Извините миня, съ чувствомъ сказалъ онъ, сжавъ руку старика.
Алексѣй Осиповичъ еще удивленнѣе взглянулъ на него.
-- Въ чемъ, Вася?
-- Я опять... Я по временамъ бываю очень желченъ, торопливо сказалъ онъ: -- я самъ сознаю. Жизнь, жизнь это дѣлаетъ, помимо нашей воли.