Но сымъ ничего уже не слышалъ и продолжалъ свою мысль съ прежнимъ жаромъ:
-- ...Но вѣдь у меня такое же теплое сердце, какъ и было! Мнѣ самому тяжело, вѣрь, мнѣ самому не легко! Мы не понимаемъ другъ друга: въ этомъ вся разгадка... Я пробуду здѣсь, можетъ быть, два-три мѣсяца. Постараемся воспользоваться этимъ временемъ, чтобы разъяснить все это и вѣрьте, батюшка, прибавилъ онъ, стискивая крѣпко руку отца: -- вѣрьте, что я пріѣхалъ сюда именно за тѣмъ, чтобы научиться уважать васъ, уважать сознательно, именно сознательно, съ усиліемъ на этихъ словахъ, произнесъ онъ: -- ибо только при этомъ условіи можетъ существовать прочная, вѣчная, настоящая любовь... Я такъ это понимаю. Я еще вчера объ этомъ писалъ дядѣ Савелью.
Онъ сказалъ все это съ такой неудержимой силой, энергіею, съ такимъ неподдѣльнымъ жаромъ, несомнѣнною искренностію,-- словоохотливость его такъ была неожиданна для старика,-- и потомъ,-- это вниманіе -- этотъ дорогой подарокъ -- все это было такъ но сердцу бѣдному, разбитому теперь, расчувстованному Алексѣю Осиповичу, что старикъ,-- пораженный, тронутый до глубины души,-- стоялъ какъ ошеломленный нѣсколько секундъ, даже послѣ того, какъ сынъ уже давно смолкъ: туловище его и правая рука еще сохраняли то, слегка наклоненное впередъ, вытянутое положеніе, какое они приняли при послѣднихъ словахъ сына -- точно онъ хотѣлъ броситься тому на встрѣчу, или схватить его; все лицо, все положеніе головы еще сохраняли выраженіе какого-то нѣмаго ожиданія еще чего-то -- словно онъ только-что слышалъ издали простую, но прекрасную и сладкую его слуху пѣсню -- она смолкла -- а онъ еще надѣялся, а онъ еще чаялъ, что она не совсѣмъ спѣта, не совсѣмъ кончена, что она еще будетъ продолжаться и будетъ длиться до безконечности, какъ ему хотѣлось бы...
Старикъ очнулся, наконецъ. Онъ провелъ рукою по лицу, точно просыпался послѣ долгаго, но пріятнаго сновидѣнія.
Онъ стиснулъ еще горячѣе, еще благодарнѣе руку сына, какъ-то глубоко, признательно улыбнулся ему,-- точно благодарилъ его за что-то,-- потомъ сдѣлалъ шагъ впередъ и, весь окончательно сбитый, смущенный и взволнованный -- и этою неожиданностію и этимъ наплывомъ вдругъ счастія -- кинулся -- какъ-то повалился стремительно -- на грудь сына... Онъ склонился головою на его плечо и замеръ такъ...
-- Благодарю, благодарю... шепталъ онъ весь въ слезахъ: -- да, Василій, у тебя еще въ дѣтствѣ было прекрасное сердце. Я узнаю его въ эту минуту, я узнаю!-- Онъ поднялъ голову и, продолжая держать руки на плечахъ у сына, выпрямился и посмотрѣлъ ему прямо въ глаза.-- Да, постараемся, постараемся разъяснить все, радостно и какъ-то торжественно сказалъ онъ, потрясая сына за плечи:-- я этого хочу. Для этого, я умоляю, наконецъ, требую отъ тебя высказать мнѣ все, что ты замѣтишь во мнѣ страннаго и чего не поймешь самъ. Точно также, ты позволишь и мнѣ быть откровеннымъ въ отношеніи тебя?
-- Я прошу этого, батюшка, сказалъ сынъ.
Отецъ поцѣловалъ его три раза въ лобъ, съ какою-то, теперь особенно нѣжною разстановкою между каждымъ поцѣлуемъ -- мѣрно и звучно кладя каждый изъ нихъ на лобъ сына. Вѣрно онъ хотѣлъ продолжительнѣе насладиться своимъ счастіемъ. Такъ знатоки прихлебываютъ первые глотки какого нибудь тонкаго вина.
-- Ну вотъ и прекрасно, сказалъ старикъ, счастливый тѣмъ, что хоть на этотъ разъ они сошлись съ сыномъ вполнѣ.-- Однако, пойдемъ къ нимъ. Онѣ на насъ смотрятъ и, кажется, видятъ всю эту сцену.
И стараясь казаться разсѣянными и спокойными, они направились къ дамамъ... Но едва сдѣлали они нѣсколько шаговъ, какъ старикъ опять остановился и положилъ руку на сердце.