Когда черезъ минуту они входили въ столовую, гдѣ ожидалъ ихъ чай, Викторъ Сергѣичъ пріостановился на порогѣ и, вѣжливо пропустивъ гостя впередъ, обратился интимно къ отцу.
-- Что за санкюлотъ этотъ докторъ... Какъ онъ мнѣ ненравится, papa... У насъ кончится когда-нибудь это большою непріятностью, я чувствую...
Отецъ и руками развелъ, какъ-бы желая пояснить: что же приважешь дѣлать...
-- А между тѣмъ предобрый и пречестный малый, говоритъ онъ: -- да это что, ты бы посмотрѣлъ здѣсь Оглобина, вотъ -- кровью такъ и пахнетъ!
-- Видѣлъ, сказалъ сухо сынъ, поворачиваясь, чтобы идти:-- одинъ другого стоитъ...
И они вошли въ столовую.
Послѣ чаю, всѣ опять занялось своими дѣлами... Викторъ отправился въ свою комнату, объявивъ, что намѣренъ вечеромъ опять съѣздить въ Оврусовку... Сергѣй Иванычъ все утро занимался у себя въ кабинетѣ. Онъ спросилъ, между прочимъ, Успенскаго, отправлена ли исправнику бумага насчетъ Оглобина, которую онъ давно подписалъ. Бумага оказалась давно отправленною, но отвѣта на нее еще не было получено... Зато получено было увѣдомленіе отъ мирового посредника Бальмера, что онъ на дняхъ самъ будетъ въ этой сторонѣ, и тогда дѣло о покосѣ грабянскими мужиками Тавровскаго луга будетъ имъ строго разслѣдовано на мѣстѣ... О землемѣрѣ было что-то также говорено. Тавровъ приказывалъ Успенскому написать, какъ-бы отъ себя, чтобы тотъ еще заѣхалъ переговорить "потолковѣе" о межовкѣ земель, отходящихъ крестьянамъ... Успенскій хоть былъ шутъ и безпутный человѣкъ вообще, но пользовался довѣріемъ предводителя, за преданность и безпретендательность, и черезъ него часто дѣлались важныя дѣла у Таврова. Это былъ несчастный старикашка, прежняго чиновничьяго закала, немного лиса, немного пьянчужка и страшный уродъ съ лица. Надъ нимъ вся дворня въ глаза потѣшалась. У него не было ни роду, ни племени. Онъ служилъ поочередно во всѣхъ присутственныхъ мѣстахъ въ городѣ, отовсюду былъ выгнанъ за нетрезвое поведеніе и старость, и принятъ христа-ради Тавровымъ, который, держа Успенскаго у себя, видѣлъ въ этомъ со своей стороны и христіанскій подвигъ, за который, какъ увѣряла Власьевна, онъ получитъ "мзду на небесѣхъ". Въ скучное время, по вечерамъ, его призывали, и онъ потѣшалъ хозяевъ и гостей розсказнями о прежней своей службѣ, чистосердечно признаваясь въ плутняхъ, боролся съ лакеями, и горничныя, на потѣху господамъ, должны были цаловать его. У Власьевны онъ училъ, по порученію Таврова, сынишку грамотѣ, и за то ему шло оригинальное жалованье: рюмка водки передъ обѣдомъ. Впрочемъ, ему и не за одно это шло. Онъ былъ "виновникъ дней" двухъ чумазыхъ пузырей, игравшихъ постоянно въ пескѣ около кухни -- это была дѣти Власьевны отъ него.
Послѣ завтрака Тавровъ повелъ гостя показать ему свое хозяйство и прошелъ съ нимъ въ поле... Дойдя до межи своего имѣнья, онъ пріостановился и, снявъ свою красивую соломенную шляпу съ большими полями, сталъ вытирать потъ съ лица батистовымъ платкомъ.
Но другую сторону межи пахалъ мужикъ на дранной лошаденкѣ... Стали смотрѣть.
-- Что, братъ, тяжело? спросилъ Сергѣй Иванычъ.