-- Въ работники къ намъ хотѣлъ, да отецъ Иванъ побоялся.
-- Побоялся, отчего?
-- Говоритъ: если теперь у Оглобина вышли контры съ предводителемъ -- да принять его -- можетъ быть, Таврову будетъ непріятно... Опять, неизвѣстно, какъ нашъ графъ посмотритъ: его имѣніе -- можетъ, ему будетъ непріятно...
-- За графа-то я увѣренъ, сказалъ Маркинсонъ:-- какъ жаль, что я не зналъ... Вѣдь я у васъ въ Калитянахъ теперь цѣлую недѣлю прожилъ... Какъ бы мнѣ хотѣлось что-нибудь сдѣлать для Оглобина.
-- А у насъ уже работники есть, объяснилъ еще Яша: -- нельзя же безъ причины прогнать... Отецъ, впрочемъ, и хотѣлъ, да Миша Оглобинъ самъ не пожелалъ этого... Отчасти затѣмъ и сегодня къ благочинному ѣздили. Думали, нѣтъ ли ему нужды въ работникѣ.
-- Что же благочинный? нетерпѣливо спросилъ Маркинсонъ.
-- Тоже исторія... Мѣсто-то есть, да не рѣшается принять... И батюшкѣ даже выговоръ далъ.
-- Выговоръ, за что? уже удивленно спросилъ докторъ.
-- Зачѣмъ хлопочете за такого, говоритъ; вообще это дѣло и доброе, христіанское -- помочь человѣку -- да Богъ же его знаетъ, какъ предводитель да гг. дворяне на это посмотрятъ. И опять -- Богъ же его знаетъ, какой онъ человѣкъ, какое у него намѣреніе...
-- Какъ, какое намѣреніе?