Сынъ замялся.
-- Нельзя, батюшка... послѣ нѣкотораго колебанія замѣтилъ онъ робко.
-- Какъ, и отцу-то родному?
-- Отцу-то родному и нельзя, стараясь улыбнуться, объяснилъ сынъ.-- Мало-ли у каждаго непріятностей, горя... Помочь не помогли бы, а по любви -- тревожились бы. Ваше-же здоровье мнѣ дорого. Да у васъ и своего горя вѣрно не мало.
Старикъ опять покосился на сына, какъ будто не хорошо понимая смыслъ того, что имъ сейчасъ было услышано, или какъ-бы не довѣряя, что только эта причина была у сына.
-- Ты, дружочекъ мой, странный какой-то, ты на это невѣрно смотришь, стараясь не обидѣть его своимъ замѣчаніемъ, мягко заговорилъ отецъ: -- Отцу, матери одинаково близки -- какъ твое счастье, такъ и твои.... неудачи, смягчая, объяснилъ онъ: -- Неизвѣстность тутъ хуже всего, и когда у тебя будутъ свои дѣти,-- ты это поймешь.-- И онъ слегка взялъ сына за руку, какъ-бы прося извиненія за это маленькое нравоученіе. Онъ даже въ этомъ извинялся! Велико родительское чувство, должно быть!
Сынъ молчалъ.
Немного погодя, явился ямщикъ доложить, что всѣ вещи вынесены, и спросить, моя:етъ ли онъ ѣхать обратно.
-- Переночуй, Семенъ, что же по ночи тащиться! посовѣтовалъ ему Василій Алексѣичъ.
-- Да, да, поддакнулъ ради его и старикъ: -- переночуй, братецъ... переночуй.